Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 70

В тот день ее никто не встречал. Она еще потопталась,будто надеясь увидеть хоть кого-нибудь, пусть даже второго такогополупьяненького идиота, вроде присланного братом, еще что-то с челюстью и сыпьна морде, и всю дорогу до вокзала он донимал ее анекдотами, не заткнувшись дажепосле аварии, когда она в растерянности отдала водителю все деньги – это онапоняла только сейчас, – которые были у нее с собой, так она испугалась – иопоздать из мести водителя, и что вообще дурная примета – только тогда она несообразила, что отдает ему все деньги. А идиотик стоял рядом и бормотал, и былопонятно, что в случае чего от него не будет ни проку, ни чисто физическойзащиты, и она совершенно не знала, как поступить, и было ли бы по-другому, есливместо того чтоб ловить частника, идиотик потрудился бы разыскать такси.Конечно, водителя этого надо было просто послать – с какой стати, – но онаструсила, не решилась, и, главное, брат это все продумал, он никогда ничего неделал просто так. Просто так не сказываются занятыми, когда уезжаетединственная любимая сестра, которую сам же и вытолкал. Как-то, когда онвернулся, и мимо нее по коридору (а мама всегда сидела тихо, за дверью, и невысовывала носа, только плакала, но, справедливости ради, это же и его домтоже) очередной приятель брата прошел, пошатываясь, тошнить в туалет, а браткак раз шел ему навстречу, сам пошатываясь, и они попытались разойтись вкоридоре, а она вжалась в стенку, чтобы пропустить их обоих, тут как раз ониоба ее заметили – брат, кажется, в первый раз со времени своего приезда, – иона им очень понравилась. Приятель сказал что-то шутливое про невесту и прошелсвоей дорогой, а брат долго с удовольствием разглядывал ее и улыбался.«Представляю, – сказал он немного извиняющимся тоном, – как они будут вот также бегать у тебя на свадьбе», помрачнел и добавил: «Причем кто-то из них будетженихом». С тех пор у него возникла идея-фикс, и в исполнение этой идеи он дажене приехал провожать ее на вокзал, а прислал своего красномордого, с экземой ичелюстью, чтобы она в последний момент не передумала, а крепко испугалась ивылетела отсюда пулей – его подлинные слова, в другой раз, но по тому жеповоду, – а красномордый даже отказался втащить чемодан в вагон. У нее возникланелепая мысль, что красномордый – ряженый.

С отчаянья по деньгам она там же, чуть лине на вокзале, познакомилась с каким-то додиком и поехала к нему домой, он ушелнадевать свитер и не вернулся. Она отправилась его искать. На стене, оклееннойкирпичными обоями, четко вырисовывался периметр двери. Додик сидел за плотноприкрытой дверью тихо, как мышь. Она усмехнулась. За эти несколько часов, разуж так получилось, она повзрослела и немедленно уловила, что здесь должны бытьеще такие двери, раз квартира к этому склонна. Она внимательно осмотрела стенуи нашла в ней трещину, для додиков совершенно неуловимую. Предчувствие необмануло – за трещиной оказалась комната светлей и просторней, чем актовый зал.Таким образом, жилищный вопрос был решен. На следующее утро, столкнувшись с нейв коридоре, додик ее, естественно, не узнал.

Они жили как свиньи или как наполеоновскиефранцузы в сожженной Москве, и по вечерам, когда она неслышно и незаметно дляокружающих входила в кухню, то в ужасе отшатывалась – в первый момент ейказалось, что они развели на полу костер, и там, посреди дыма и чада, в угарестолпившись вокруг огня и ни на минуту не переставая жестикулировать, играя всвою безумную игру, варили на костре конину. Они же были конями, введенными вхрам: все в них можно было сравнить с лошадьми. Они ржали, как лошади, и ссали,как лошади, доверху взбивая унитаз в белую пену (от сиденья на нем осталисьтолько ржавые болты), разговоры их были лошадиные – о бабках и пиджаках,сидящих как на корове седло, и бабы их были скорее лошади, чем телки, – чалые,чубарые, пегие, с породистым вырожденческим гонором, хотя она понимала, чтоесли бы все сложилось не так, когда-нибудь она выросла бы в одну из них и оченьбы этим гордилась. Не исключено, что этого и добивался брат.

Ее комната помещалась между комнатой додикаи комнатой одной семейной пары, совершенно стебанутой семейной пары. Одноговзгляда на них ей оказалось достаточно, чтобы понять, что Леша, которыйрасцветал от Вериных шагов, а в ее отсутствие, хотя хорохорился и задиралжильцов, в реальности лишь ждал, когда она придет, поникший, скучный, вялый, идаже отказывался играть в любимую игру, напоминая остальным: «Для игры намнужна Вера», и все смирялись или делали вид, что, действительно, без Веры делоне пойдет, хотя Вера – что им рассказывала Вера? Свои сны, один скучней идлиннее другого, и вечно все путала и забывала – что историй должно быть хотябы две, что историй должно быть только две, и что одна должна быть неправдой, ичто одна должна быть правдой, и что никто за нее не решит, что правда, а что –нет, и сколько она уже рассказала, и сколько еще расскажет. Невозможно былоиграть с Верой. Одного взгляда на них оказалось достаточно, чтобы увидеть, чтосамое ничтожное препятствие – пожар или груда кирпича, сваленная в арке, –заставит Лешу на секунду застыть, как перед замурованной стеной, а затемпуститься в бегство, позабыв внутри и Веру, и чертежи.

Со временем она забыла, как попала в этуквартиру, и иногда с удивлением замечала, что один из них – плосколицый, рыжий– ее словно бы действительно видит, во всяком случае, смотрит пристально и сужасом, но она никак не реагировала – что ей с того, пугать его что ли, надеть