Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 71

простыню и стонать по ночам, раз он видит? – стояла себе и стояла, у каждого поочереди за левым плечом, хотя, в общем, до них ей не было никакого дела. Ейнравилась только комната, выходящая окнами во двор, где пахло голубями, прелымилистьями, листовым перегноем, землей из «секретов», особенно в дождь. На телеее не осталось ни единой царапины, разве несколько скверных привычек, изкоторых самая мучительная была: каждый раз, отправляясь по незнакомому адресу сбумажкой в руке, находила на указанном месте не дом, а отпечаток дома насоседней стене. Пятно зеленело допотопными обоями, как насекомое, запечатлевшеесвой лик на лобовом стекле, и казалось, что дом просто не смог остановиться,затормозить, и на полной скорости вмазался в вечность. Решать здесь вопросыпрописки, трудоустройства и постановки на учет было уже бесполезно, и она бреланазад, думая о доме, не снесенном, а оторванном, как осиное гнездо, и о темныхпятнах, которые остаются на стене после картины, когда никто уже не помнит, чтона этой картине было.

Чтобы спастись от тоски, оставалосьзаняться хозяйством, и входя в их запертые комнаты – дружба дружбой, нотабачок, кефир, кетчуп, – все это было врозь, – перебирала чужие вещи наподоконнике: зернисто-чугунная гусятница без крышки, найденная тут же, подокнами, когда сошел снег; моток проволоки для мытья чугунной посудины,оставляющий полную ладонь саднящих металлических искр; пачки «Астры»,разложенные на просушку по всей длине батареи; полбутылки красного, заначенныеза заслонкой недействующей печи, – и тут раздавался звонок в дверь, и она шлаоткрывать: квартиру явились смотреть архитекторы.

Они с мамой жили в маленьком занюханномгородке, и в детстве она приезжала из этого города к брату, и он водил ее вместо с таинственным названием Труба (брат и его приятели говорили «совсемТруба», когда кончались деньги, было холодно, голодно и плохо, сильный насморк,грипп, кашель, перепой или кого-то уже окончательно забирали в армию – она жепредставляла себе эту трубу как длинный скользкий туннель, в котором ползтиочень долго, лет пять или шесть, пока не получишь диплом, а там – там всеменяется, как свет и пара крыльев), и в Трубе она видела бородатого человека всвитере, который сидел перед двумя этюдниками и зарисовывал гипсовую натуру.Она тихо спросила, зачем ему два таких рисунка, бородатый недовольно обернулсяна шорох, и брат потащил ее к выходу. «Нужно хорошенько подумать, прежде чемспрашивать, – отчитал ее брат, когда они вышли на улицу. – Его товарищ вышелпокурить или в туалет, а вот его ты обидела». Почему? Что же в этом обидного?Ведь рисунки были совершенно одинаковые. «А вот о таких вещах вообще никогда неследует говорить вслух», – сказал брат.

Она сразу узнала бородатого, которыйнемедленно принялся зарисовывать лепнину с потолка, а другой сел на корточки истал исследовать дверь. А вот они ее не заметили (по их мнению, дверьраспахнулась от сквозняка), и она не настаивала – заставить их увидеть эту гусятницу,эту проволоку, астры, выдохшееся, издыхающее коричневое вино в печи – все равночто заставить коней копытами землю рыть. Сам обладатель гусятницы –черноглазый, худой, снедаемый пламенем непонятной страсти – никогда невспомнит, что стояло у него на подоконнике, а вот чужую, Лешину, жену навекизапечатлеет в памяти как свою... Обидно только, что проходят дни, каждый длинойв полчаса, а дела остаются неустроенными. Казалось бы, какие дела могут быть укошки, приведенной с вокзала и забившейся в какую-то щель огромной,растерзанной коммунальной квартиры, кошки, питающейся объедками чужих фантазий,которые по вечерам летают над головой, как снаряды (ведь только упившийся Додикмог принять эту кошку за бледную незнакомую женщину, высунуться по пояс из раскрытогоокна и в ужасе уставиться на темное пятно машинного масла, разумеется, никак несвязанное ни с кошкой, приземлившейся на все четыре лапы, ни, тем более, сникогда не существовавшей женщиной, – так же, как только Леша мог окреститьбывшую привокзальную кошку Метафорой), – дела, тем не менее, были, такие женавязчивые и неотступные, как у всех, отчего и терлась так неистово об углы, обикры, раздирая Вере драгоценные колготки, о шершавую кору тополя во дворе – ещеодна дурная привычка, оставшаяся после падения.

Что же касается языкового барьера (как тампугал краснолицый додик?), то сколько бы нас ни уверяли в обратном, трававсегда зеленей по эту сторону забора, ибо там, за забором, живут, как правило,дикари, варвары, косноязыко ворочающие во рту горячую котлетку, и не ее, а ихдолжно удручать, что в мерном, однообразном рокоте где-то на уровне щиколоткиони не разобрали ни последовательности событий, ни начал, ни концов, ни что тамслучилось с книжкой, кошкой, ни кто писал в голове, а кто играл на рояле. Наступавшийрассвет был последним – дальше лишь край земли. Самолет ударился лапами в землюи побежал. Выбираться из самолета в зал было мучительно, как из парной. Неуспев захлопнуться, кожа всеми порами вбирала казенную пыль, шерсть чужихрукавов, запах чужого дыхания, скрежет колесиков, и каждое прикосновение ктолпе саднило так, будто кожи этой и вовсе не было, забыла надеть – вот она,варфоломеева кожа, перекинутая через руку в виде светлого плаща, – приди же всебя, натяни, застегни, хорошо еще, налегке и не надо ждать багажа, и так онапроталкивалась к выходу, который раз говоря себе, что если бы не бесплатныйпроезд (бесплатный пролет), то все это дело вряд ли бы стоило свеч – лететь надругой конец света с единственной целью положить цветы на могилу, пусть даже