Почти касаясь - страница 38
Я вылезла из кровати и прокралась вниз, не желая нарушать тишину скрипом деревянной лестницы. Войдя в кабинет, я села за рабочий стол и пошевелила компьютерной мышкой. Экран вышел из режима сна и ослепил меня. Когда глаза чуть привыкли, я вбила в Гугл «доктор Мэй Чен». Ее фотография тут же показалась под заголовком «Университет аллергии и иммунологии Джорджа Уоткинса». Я вздрогнула, вспомнив ее взгляд. Будто бы я – лягушка в классе биологии, а у нее в руках скальпель. Но, может, это был просто необъяснимый детский страх, подобный чудищам под кроватью. Я нажала на ссылку, взяла ручку и клочок бумаги со стола и переписала номер телефона и адрес электронной почты, которые отображаются под ее именем. Я посмотрела на них при свете монитора, и какое-то чувство накатило на меня. Оно мне было незнакомо, поэтому я не сразу поняла, что это.
Возможность.
Таким наивным казалось то, что надежда, которая всегда была со мной, как безопасное одеяло Лайнуса, которая показывала мне новую жизнь, жизнь без этой изнуряющей аллергии, просто ждала меня где-то впереди. Но вот она бабочкой пощекотала в моем животе, и я никак не могла ее поймать. Не все сразу, конечно. Я не собиралась делать искусственное дыхание всем встречным и поперечным, но что, если я просто смогла бы работать в библиотеке без перчаток, или пожимать руку другому человеку, или, скажем, брать у кого-то визитку и прикасаться к человеку пальцами, как делают все нормальные люди? Или это не так уж и нормально – думать о том, как будешь кого-то касаться?
В темноте я опустила взгляд на толстовку Уортонского университета, которая все еще была на мне – мне так не хотелось ее снимать – и думаю, что это тоже в общем-то было не очень нормально. В любом случае, я напомнила самой себе слова доктора. Он сказал «сделать», а не «вылечить». Потому что лекарства нет. Нет лекарства. Я произнесла это вслух, и слова повисли в воздухе. Перчатки мне придется носить всегда. И новая жизнь не ждала меня где-то за углом.
Последний раз я посмотрела на номер телефона, а потом скомкала бумажку и бросила ее в мусорную корзину. День был невыносимо тяжелым, пора ложиться спать.
Утром я резко проснулась, волосы щекотали лицо, подушка была влажная от пота. Мне приснился кошмар. Про руки Эрика. Его пальцы были распухшими, мультяшно большими, и они трогали мои руки, обхватывали их, подушечки его огромных больших пальцев поглаживали мои костяшки. Я пыталась его остановить, сказать, что меня нельзя касаться, но я будто бы была под водой, рот не слушался разума, будто слова кто-то украл, кто-то не давал им быть услышанными. Чем сложнее было что-то говорить, тем усерднее я пыталась, пока меня не парализовали страх и паника, пока они не захватили каждый нерв моего тела.
Я села в кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Но когда я сделала несколько глубоких вдохов, вспоминая детали сна, я почти почувствовала тепло его пальцев на коже. Или я просто так себе представила эти прикосновения – меня ведь так долго никто не касался. С тех пор как доктор Бенефилд посадил меня в ту изолированную палату, когда мне было шесть лет. Как раз перед тем, как он поставил мне диагноз и весь мой мир рухнул. Месяцы и годы спустя я отчаянно пыталась вспомнить последнее прикосновение моей матери. Последний раз, когда она меня касалась. Взяла ли она мое лицо в ладони? Поцеловала ли в макушку? Обхватила меня и крепко-крепко обняла? Уверена, она сказала что-то успокаивающее, вроде:
– Это только на неделю. Я буду рядом, солнышко.
Но слова ничего не значили. Если бы я только знала, что тогда она трогала меня в последний раз, в последний раз я чувствовала тепло ее ладони, ее дыхание на своем лице, я бы тогда задержала ее. Прижалась бы к ней сильнее. Сделала бы все, чтобы точно запомнить это ощущение.
Но этого не случилось. И вот я сижу в своей кровати, пытаясь вспомнить прикосновения Эрика из сна, ощутить их кожей – и это то же бесполезное усилие, что я прилагала много лет, желая снова почувствовать последнее касание матери. И тогда, когда мое сердце успокоилось, я задумалась, был ли это на самом деле кошмар. Колотилось ли мое сердце от ужаса или от счастья.
– Как выходные, дорогуша? – утром в понедельник спросила меня Луиза, когда я подошла к стойке. А потом она посмотрела на меня и вскрикнула: – Боже мой! – Она прикрыла рот ладонью.
Сыпь вокруг рта чуть спала, но вокруг губ еще краснели несколько волдырей, а сами губы опухли и были в синяках. Я нашла тюбик помады в комоде матери, но она еще больше подчеркнула весь этот кошмар, так что пришлось ее смыть.
– Что случилось?
Я вся напряглась и мысленно отругала себя за то, что не подготовила ответ. Надеялась, что никто не заметит.
– Аллергия. – А когда я поняла, что ее этот ответ не удовлетворил, добавила: – Новая помада. – Это первое, что пришло мне в голову.
– Какой марки? Напомни мне никогда ее не покупать.
– Да я не помню, – вяло отмахнулась я. К нашей стойке подошел Роджер с чашкой кофе в руках.
– Всем доброе ут… Ого! – Он уставился на меня.
– Это просто аллергическая реакция, – отмахнулась от него Луиза. – Впрочем, это и неудивительно. Знаешь, что они кладут в эту помаду? Молотых жуков. Жуков! И свинец, кажется, если я ничего не путаю. Несколько недель назад читала статью на эту тему.
Я оценила взглядом стопку возвращенных книг на столе и начала сканировать их коды, пока Луиза и Роджер болтали обо всяких странных штуках в еде, типа кусочков коврика для йоги в хлебе для сэндвича. Я не вслушивалась в их диалог, так что не уверена, все ли правильно поняла, когда через пять минут услышала:
