Почти касаясь - страница 59

– Нет. – Я полез в задний карман за блокнотом, который я свернул и туда сунул, и нашел нужную запись. – «Я поняла и кое-что еще: один поцелуй ничего не значит. Поцеловать может кто угодно».

– Хм. – Джубили откинулась на спинку стула.

– Да, я тоже так отреагировал. Как думаешь, она уже целовалась? С мальчиками?

– Ей все же четырнадцать.

– Всего четырнадцать. Разве ты уже целовалась в четырнадцать лет?

– Нет, – тихо произнесла она, смотря на крышку стола. Она так отчаянно покраснела, что я тут же пожалел о том, что задал вопрос.

Посидев в тишине, я взял бумажный пакет.

– Я сэндвичи принес.

Она встала и пошла за тарелками и салфетками. Я отнес Айже его сэндвич, поставил на кофейный столик тарелку.

Он на меня даже не посмотрел.

Когда я вернулся на кухню, Джубили сказала:

– Это довольно скептическая цитата. Кажется, тебе не стоит волноваться из-за того, что она будет романтизировать любовь.

Ее слова задели меня за живое, и я понял, что Джубили права: я бы скорее хотел, чтобы в любви она была идеалистом, а не циником. А потом я заволновался, вдруг она уже циник, и в этом виноват я. Как может ребенок верить в любовь, если у его родителей она прошла?

– И какую книгу ты будешь читать теперь? «Кэрри» или «Мизери»?

– Я не знаю.

– Спроси ее, узнаем, что она думает.

Я грустно усмехнулся.

– Я не думаю, что это… Я не уверен, что это сработает.

Джубили наклонила голову. Я знал, что лучше сказать ей правду.

– Элли со мной не разговаривает. Вот уже как… – Я посчитал в уме и сморщился. – Полгода. Кроме одного сообщения, в котором она просила оставить ее в покое.

– Ох, – только и ответила она.

Мне было интересно, о чем она подумала. Точнее, я знал, о чем она подумала, о чем она не могла не подумать, и меня это так бесило.

– Почему?

Вопрос на миллион. Я не знал, как именно я отвечу, пока слова сами не вылетели из моего рта.

– Я назвал ее шлюхой. – И как бы больно ни было это признавать, мне стало легче, когда я это сказал, будто снял с себя тяжкую ношу тайны. Признался. На меня тут же нахлынули воспоминания о еженедельных визитах Стефани к духовнику, о том, какой виноватой она себя чувствовала.

– Что? – Глаза Джубили полезли на лоб. – Свою дочь?!

– Я не горжусь этим. – Я откусил от сэндвича и тщательно начал жевать, будто бы специально считал до тридцати, прежде чем проглотить. Джубили смотрела на меня в ожидании.

Я прислушался к тому, что происходило в холле, но Айжа все так же стучал по экрану. Выдохнул.

– Около года назад Элли начала общаться с этой девицей, Дарси. Она была из этих проблемных детей, неполная семья и все прочее. Мы всегда надеемся, что наши дети с такими дружить не будут. – Только произнеся это вслух, я ощутил всю иронию – Элли и сама теперь из неполной семьи. – В общем, в нашем городке о ней ходили всякие слухи: она заигрывала с учителями-мужчинами, сидела на наркотиках – не только на травке, но и на более тяжелых. Я знаю, что дети могут быть очень жестокими, но эти слухи были всего лишь слухами. Но их было так много, что какой-то из них обязан был быть правдой. И в те выходные, когда я сидел с Элли, я запрещал ей гулять с Дарси. В этом вопросе наши мнения со Стефани расходились, она считала, что это всего лишь дети, и нужно просто дать им немного времени на поиски себя. Думаю, это была реакция на ее собственное строгое воспитание. Меня это выводило из себя. Мы так сильно ругались по этому поводу. Однажды Элли была у меня, и я думал, что она сидит в своей комнате в наушниках, как обычно. И я ругался со Стефани по поводу того, что нашей дочери нельзя идти на вечеринку в честь дня рождения Дарси. Кажется, она разрешила ей, не обсудив это со мной, что меня разозлило. Когда она спросила, почему мне так нужно контролировать все на свете, у меня сорвало крышу, и я проорал: «Потому что наша единственная дочь становится шлюхой, сидящей на наркоте, а тебе, кажется, на это наплевать».

Джубили резко втянула воздух.

– Ого.

– И когда я обернулся…

– Там стояла Элли.

Я кивнул.

– Она все слышала. Слышала достаточно, в любом случае.

Я покачал головой. Никогда не забуду тот ее взгляд. В нем была боль, а не уже знакомая мне ярость. С гневом я мог смириться, но боль… И знание того, что это я ее причинил… Она выворачивала меня наизнанку.

– Я тут же извинился, конечно же, но она не стала меня слушать. Сказала, что собирает вещи и возвращается к матери. Я не хотел отвозить ее, я не хотел отпускать ее, пока она не поймет, пока она не простит меня. Но в итоге, в субботу, когда я понял, что это безнадежно, и то, что я держу ее у себя, вызывает только гнев, я отвез ее к Стефани. С тех пор она со мной не разговаривает.

– Разве у вас нет каких-то оговоренных условий опеки?

Я откинулся назад и потер лицо, прежде чем ответил:

– Выходные у меня, выходные – у нее. Я отдал Стефани полную опеку, потому что не хотел дергать Элли туда-сюда. Я знал, что для нее важнее стабильность. После того, что я сказал, она больше не хотела приезжать, и я понимал, что если буду ее заставлять, станет еще хуже. И, честно говоря, я считал, что она передумает. Я знаю, что сказал ужасную вещь, но она же ребенок. И я ее отец. – Я пожал плечами. – Я думаю, что ранил ее слишком сильно. Она и так ненавидела меня после развода.

Я снова взял в руки сэндвич, и Джубили сделала то же самое. Мы сидели, слушая, как мы жуем, пока тишина не стала невыносимой. Какая-то часть меня хотела знать, о чем она думает, а другая часть страшно боялась услышать правду.

– Это и вправду ужасно, – наконец сказала она. – Но если тебе станет от этого легче, моего отца ты еще не переплюнул.