Сидим, курим… - страница 43

– Как хорошо, что ты оказалась дома! – вместо приветствия воскликнула она. – Если бы тебя не было, я бы умерла! Я и выпить с собой захватила. – Она помахала у меня перед носом полупустой бутылью с виски двенадцатилетней выдержки (наверняка украденной из Пупсиковых бездонных запасов).

Только в тот момент я заметила, что она в тапочках, которые еще несколько часов назад, видимо, были нежно-розовыми.

– Что случилось? – ужаснулась я, пропуская ее в комнату. – Тебя выгнал Пупсик?!

– Если бы, – Лена плюхнулась на диван и отпила виски прямо из горлышка, при этом даже не поморщившись. – Честное слово, мне было бы легче. Нет, все на мази, вчера выбирали лимузин. Пупсик хочет золотой. А таких в Москве нет. Что за скандал он устроил! Видимо, придется перекрашивать. Кстати, я вчера ему изменила.

Все это она выпалила на одном дыхании, так что я все еще осмысливала идею о перекрашивании лимузина, когда до меня вдруг дошел смысл последней фразы.

– Да ты что?! – Я метнулась к буфету за бокалом: – Плесни-ка и мне.

Лена послушно наклонила бутыль.

– Да, вот так, – кивнула она, – не могу больше.

– У вас что-то произошло? Или… Ты его разлюбила?

Она посмотрела на меня удивленно и даже, как мне показалось, слегка презрительно.

– Раз-лю-би-ла? – по слогам произнесла она. – Хочешь сказать, что я когда-нибудь была в него влюблена? Хочешь сказать, что в такого мужика вообще можно влюбиться?… Я никогда его не любила и больше так жить не могу. – Ее голос задрожал, а вместе с ним и нижняя губа.

Почувствовав приближение истерики, я решила ее отвлечь.

– Сначала расскажи, с кем изменила.

– Он музыкант, очень секси, – с готовностью откликнулась Len'a (crazy), – мы познакомились в баре, в каком уже не помню. Мне надо было убить время между маникюром и массажисткой, ну я и зашла в первый попавшийся бар выпить глинтвейна. Ты же знаешь, как я люблю глинтвейн.

– Можно сразу к делу перейти?

– Ну вот, зашла в бар, а там он. С длинными волосами. В джинсах и мотоциклетной куртке. Накачанный, все дела. Красивый. Причем никакой инициативы с моей стороны не было. Поверь, я бы просто полюбовалась, выпила свой глинтвейн и отчалила бы. Но он вдруг посмотрел на меня и улыбнулся. А потом написал на салфетке: «Поцелуемся?» – и передал через официанта. Я подумала – надо же, какой оригинальный. Подошла к нему и поцеловала.

Я поперхнулась виски. Все истории Len'ы (crazy) напоминают дурные пантомимы с закадровым смехом в самых несмешных местах.

– Скажи, а если бы он написал на салфетке – «Трахнемся?», ты бы тоже подумала, что он оригинальный, и поманила бы его в туалет?

– Собственно, в туалете мы в итоге и оказались, – невозмутимо продолжила Len'a (crazy), – ну а потом еще и в гардеробе. И это было… потрясающе!

Ох уж эта ее мордашка с округленными глазами, распахнутым ртом и разрумянившимися щеками – такая знакомая, но давно забытая. В последнее время Ленкино лицо все больше походило на маску – красивую с правильными чертами и безупречным макияжем.

– И что теперь? – рискнула спросить я.

И тогда Len'a (crazy) расплакалась. Внезапно и горько. Уронив растрепанную голову на чумазые руки.

Я пересела к ней на диван. Поколебавшись, похлопала ее по плечу, пробормотала что-то успокоительное.

– Что же мне делать? Что? – всхлипывала она. – Я живу не своей жизнью. Я перестала быть самой собой, понимаешь, Глашка? Когда я встретила этого музыканта, то вспомнила, какая я есть на самом деле! Помнишь, как мы с тобой зажигали?

Я сдержанно кивнула.

– А теперь в моей жизни нет ничего, кроме версаче-хреначе и кокаина. Пупсик опостылел, и я все чаще вру по вечерам, что у меня раскалывается голова. Или еще хитрее делаю – запираюсь в ванной с журналами и жду, когда он уснет. Потом выползаю, как мышка, и укладываюсь рядом. Лишь бы он не начал приставать. Эти его пухлые пальчики на моей груди… – Ее плечи передернулись.

Я потрясенно молчала. Len'a (crazy) была из тех девушек, которые пытаются представить свою жизнь окружающим более красивой, чем она есть на самом деле. Хвастливо выпячивают положительные события и умалчивают об отрицательных, словно их и вовсе нет. Эта манера многих приводит в бешенство. Кажется, я ни разу в жизни не слышала ее жалоб.

– И я знаю, что под дверью дежурят Лола или Анфиса. Они все чаще остаются у нас ночевать.

Обе понимают, что происходит, и, как стервятницы, кружат над телом Пупсика. Они готовы на все, чтобы занять мое место.

– Лен, ну все же решается просто, – тихо сказала я.

Она оторвала ладони от заплаканного лица:

– Что ты имеешь в виду? Уйти от Пупсика?

– И все будет как раньше! Ты сможешь спать только с тем, кто тебе нравится. И жить только так, как тебе нравится.

– Боюсь, не смогу, – вздохнула она, – потому что в последнее время мои аппетиты разыгрались. Невеста Пупсика не сможет жить как обычная девушка.

– Ты так говоришь, будто Пупсик – это принц Уильям, – фыркнула я. – Но дело в том, что он обычный старый хрыч с дряблеющим пузом. А тебя ждут длинноволосые музыканты с железным прессом и прочие заманчивые личности.

– И я опять буду завтракать не черной икрой, а в лучшем случае черным хлебом, – задумчиво протянула Лена.

– И ты снова будешь ходить в «Пропаганду», а не в VIP-сауну.

– И я опять буду носить «Mango», а не «Etro».

– И ты опять будешь испытывать оргазм, а не морщиться от брезгливости.

– И я опять буду ездить на метро, а не на «мерседесе».

– И ты опять будешь смеяться, а не напиваться от тоски. И ты опять станешь самой собой, Ленка!

По ее раскрасневшейся щеке пробежала одинокая, словно из воска вылепленная слезинка, смотрелось это очень кинематографично. Кончик ее носа смешно покраснел. А ресницы без туши были трогательно белыми.