Свет мой зеркальце, скажи… - страница 88

Что из этих крох можно было вынести? Вот и пришлось, в конце концов, объясняться со мной бабушке. Правда, я, как тогда, так и сейчас, уверена, что она рассказала мне малую толику, похожую на правду. По бабушкиным словам, всё произошедшее было по великой, но юношеской любви, и мы с Ладой появились, как следствие этой любви, и мы должны гордиться этим, должны понять родителей и думать о них хорошо, потому что, не смотря на все препятствия и трудности, они дали нам жизнь. Дальше история не продолжалась, и о том, что родители без особого сожаления расстались и разъехались по разным городам, оставив плоды своей великой любви родственникам, бабушка говорить не любила. А вот маму я однажды спросила, почему же так получилось. Она замолчала на некоторое время, даже улыбаться перестала, хотя мне всегда казалось, что ничто не может убрать с её лица улыбку, она сроднилась с ней, и можно было только улавливать тени изменений и перемен настроения в её улыбках. Но разговор о прошлом маму с толка сбил, правда, в конечном счёте, она меня никаким обстоятельным ответом порадовать не смогла. Лишь ровным голосом сказала, даже попеняла:

— Липа, ты же взрослая девочка. Ты сама должна прекрасно знать, что люди расстаются. И любовь проходит. Вот и у нас с твоим отцом так произошло. Ты просто не представляешь, что это значит — родить детей. Это огромное испытание. Когда-нибудь у тебя будут дети, и ты меня поймёшь.

И мне опять же стало неловко и стыдно, я почувствовала, что лезу не в своё дело, в душу другого человека, а права у меня на это нет. Но ведь оно было, это право, ведь мамино решение определило всю мою жизнь, в итоге. И я просто хотела знать… А она делиться сокровенным не собиралась, и считала себя правой.

Я торопливо сгребла все фотографии в одну кучу и положила обратно в коробку. Закрыла её крышкой.

— Эту коробку можно оставить здесь. В ней ничего важного.

Рома наблюдал за мной, потом по голове погладил, как щенка. Но спорить не стал.

— Как скажешь.

И вот во вторник я заперла квартиру, оставив запасной ключ Свете, мысленно попрощалась и с домом, и со своей привычной жизнью, села в Ромкину машину, и мы выехали в сторону Нижнего Новгорода. Я смотрела с окно, молчала, а Рома мне не мешал. Только спросил:

— Грустишь?

— Настраиваюсь на новую жизнь, — ответила я.

А Роман Евгеньевич кивнул, довольный.

— Так и надо.

Вид с моста на Волгу меня всегда завораживал. Я прильнула к стеклу, улыбнулась, увидев белые теплоходы и речные трамвайчики. А Рома, заметив это, взбодрился.

— Скоро дома будем.

У меня после этих слов неожиданно защипало в носу. Я моргнула раз, другой, Роме улыбнулась и снова к окну отвернулась. Занервничала неожиданно. Мой новый дом. Новый город, новая жизнь.

— Наверное, мне нужно поискать работу, — сказала я, когда мы уже припарковали машину у дома, и Рома вытаскивал из багажника сумки с вещами. Вытащил очередную, и кинул на меня выразительный взгляд.

— Липа, любимая, давай войдём в квартиру, и поговорим об этом там. А желательно на следующей неделе.

— Почему на следующей неделе?

— Хотелось бы с женой дома побыть. И не думать о её начальниках.

— Рома, ты опять о своём!

— Я не о своём. Я о твоём. Пойдём уже в квартиру.

— Ты коробку с альбомами и посудой оставишь?

— Да, ещё раз спущусь.

В подъезде мы столкнулись с уже знакомой мне старушкой. Та на нас подозрительно посмотрела, вздёрнула нос и намеревалась пройти мимо. Но я с ней поздоровалась, и женщина притормозила и снова на нас посмотрела, испытывающе.

— Вас не было дома, — начала она хорошо поставленным голосом, — мы собирали деньги на ремонт чердака. Непременно сдайте деньги, молодые люди! Любовь Михайловне в сороковую квартиру.

Ромка вызвал лифт, и отвернулся, но я заметила, что глаза закатил. А я соседке вежливо улыбнулась и заверила ту:

— Обязательно сдадим. Сегодня же.

— Две тысячи рублей.

— Хорошо.

Ромка посмеивался себе под нос, а когда старушка вышла из подъезда, на меня посмотрел.

— Ты идеальная соседка.

— Деньги приготовь, сосед, — сказала я ему и вошла в лифт.

В квартире меня ожидал сюрприз. Точнее, в спальне. В других комнатах всё без изменений, кроме лёгкого беспорядка, похожего на творческий, который Роман Евгеньевич охарактеризовал, как «метания души». От его метания в гостиной остались грязные чашки на журнальном столике, и пара футболок на кресле. А вот в спальне… в спальне больше не было круглой кровати.

— Она ведь тебе не нравилась, — пожал Рома плечами, стоя за моей спиной и ожидая моей реакции. — Если честно, мне тоже.

Добротная деревянная кровать, с резной спинкой и столбиками, на самом деле, смотрелась, куда привлекательнее и привычнее. И была новой, без прошлого. С такой кроватью, и правда, можно начинать новую жизнь. В общем, я была довольна, очень довольна, но Роме лишь улыбнулась, и то, смотреть при этом стараясь в сторону. Чтобы он особо собой не загордился.

И гардеробная оказалась полупустой, все вещи Лады пропали.

— Выбросил? — всерьёз ахнула я, припомнив количество платьев и шубы.

Рома нос потёр.

— В гараж отнёс, — признался он. — Могу родителям её отправить. Как ты думаешь?

— Думаю, что они сильно удивятся и забеспокоятся. Пока не стоит.

Рома обнял меня, навалился, как медведь, потом поцеловал в лоб.

— Липа, мы с тобой заживём теперь!..

Я руками на него замахала.

— Перестань, спугнёшь.

— Кого?

— Удачу.

— Вот ещё.

— А что, вдруг мы характерами не сойдёмся?