Вокруг пальца – 2. Пальцем в небо - страница 33

Я только открыла рот возразить, а он перебил:

– И да, я тиран! – а потом добавил ласково: – Мне больше всего в тебе нравится твоя чистота, и я не хочу, чтобы мою девочку кто-то испортил.

– Ну, это вряд ли! Если даже тебе не удалось! – рассмеялась я.

– Не обсуждается, и точка, – заявил Джек. – И вообще правильно я тебя увожу в Сан-Хуан. Море, солнце и отдых – всё, что тебе нужно.

– И ты.

– И я, – удовлетворённо констатировал Джек.

Машина застряла в пробке. Коста за рулём, кажется, хмыкнул, подслушав наши разговоры.

Что-то меня всё-таки задело в разговоре с Джеком, и я не удержалась.

– Между прочим, маме было до меня дело, когда я была маленькой. Она меня водила в балетную школу, в музыкальную, дома со мной репетировала, занималась. Знаешь, она ни одного нашего с сестрой «Почему» не оставляла без ответа.

– О, вы, наверное, были приставучими…

– Нет, она с нами разговаривала, как с нормальными людьми, и отвечала на вопросы сразу, нам не приходилось дёргать её и приставать с почемучками. И вообще, наверное, поэтому мы не задавали дурацких вопросов. А маминого образования хватало, чтобы объяснить, что такое нейтрон, протон и электрон даже пятилетнему ребёнку. А ещё она нам рассказывала и о живописи, и о театре, и об устройстве Вселенной, всякие занимательные случаи из истории. И всё до школы.

Джек присвистнул.

– Достойно уважения. Жаль, что вышло потом так…

– Да, она просто сильно любила папу, но как-то по-своему, а не так, как ему хотелось… Она ему надоедала рассказами про физику и балет, и пыталась изобрести новый космический двигатель. А папе было нужно что-то другое. Хотя, знаешь, один профессор, с которым папа маму познакомил, сказал, что она придумывает вовсе не бред. А теперь она ничего не помнит, – вздохнула я. – Тогда папа даже ей гордился.

– А потом всё испортил.

– Ага… Знаешь, когда он приходил домой, мама бросала всё на свете и бежала встречать, теряя тапочки. Он был для мамы всем! А потом однажды, уже после развода, я ждала его в новом доме, с новой женой. Папа пришёл с работы, уставший. Тётя Вера не оторвалась от сериала, который мы смотрели. Он рассердился и ка-ак стукнет кулаком по столу: я привык, чтобы меня встречали! А она: где привык, туда и иди, у меня в доме другие правила. И он поник весь, но остался. Потом говорил мне, что жалеет, но вернуться всё равно не получилось. А у мамы никого не было за всю жизнь, кроме него, представляешь? Вообще никогда.

Джек сжал мою кисть, поцеловал её.

– Ты взяла самое хорошее, что было у мамы – чистоту. И я ей благодарен за это. В женщине чистота так редка и так ценна! Об остальном и не думай.

– Спасибо. – Мне отчего-то так хотелось, чтобы в моей маме Джек видел не только психически больную старушку, а того человека, которого я любила, который подарил мне столько тепла, и я продолжила: – Мама с нами играла, возилась, гуляла, ни одной ночи не было без сказок или стихов. Она и свои сочиняла, такие красивые! До десяти лет у меня было золотое детство.

– Только до десяти, – грустно отметил Джек. – А потом сразу из рая в ад.

– Ну, не совсем. Но в целом да, трудно было резко так ба-бац и больше не принцесса.

– Не прощу твоего отца, – резко нахмурился мой любимый мужчина.

– Не сердись на него. Все делают ошибки. Разве ты не делал?

– Делал. Но когда есть дети, когда ты… – он глянул на меня и прижал к себе. – Как можно было бросить тебя?!

У меня на душе стало тепло. Значит, Джек и не задумывается о том, чтобы бросить меня, значит, сильно любит! Хотя за папу стало немного обидно – он ведь не плохой, и тоже в детстве с нами игрался и сказки рассказывал, а потом вдруг перекрыло…

– Не злись на моего папу, ладно? – попросила я. – Я его люблю, и надеюсь, что ты когда-нибудь полюбишь.

– Его я любить не обещал, – поджав губы, ответил Джек.

– Ну, пожалуйста-пожалуйста.

– Посмотрим, если заслужит, – чуть смягчился он.

Я вздохнула и положила голову ему на плечо.

– Ты – такой хороший!

Джек потеребил перчатки и вдруг признался:

– Я тебе немного завидую.

Я аж подскочила.

– Ты?! Мне? Почему?!

Он пожал плечом, посмотрел куда-то в сторону, потом на меня.

– Я родителям особо был не нужен. Ни до десяти, ни после. Никаких тебе дополнительных занятий, уроков. Уж тем более рассказов и стихов. Они просто работали, я просто шлялся с друзьями. Плавал, гонял на велике, дрался. Рос, как сорняк.

– Зато каким замечательным ты вырос!

Джек смущённо улыбнулся. Ещё грустный.

– Да ты знаешь, ты какой?! – воскликнула я, отчаянно желая, чтобы он перестал грустить. – Ты умный, ты талантливый, ты смелый! Ты вообще самый лучший!

– Даже когда напиваюсь до бессознательного состояния? – усмехнулся он, но глаза его вдруг заблестели, стали живыми и яркими.

– Нет, ну тогда, конечно, тебя хочется побить, – призналась я, – но потом ты снова самый лучший. И знаешь, ты не прав. Твои родители дали тебе много! Просто так, как умели…

– Что, например? – изогнул бровь Джек. – Возможность быть задирой и шалопаем? Или возможность получить ремня для профилактики?

– Нет! Свободу! Самостоятельность! Умение самому принимать решения с самого детства! И нести за них ответственность! Ты бы никогда не стал таким, как сейчас, если бы тебя водили за ручку! А ты стал великолепным, Джек Рэндалл! Вот просто… Да! И я ни капельки ни вру!

Он притянул меня к себе и тихо, но так искренне сказал:

– Спасибо. – А потом поцеловал нежно-нежно, и во вкусе его губ было всё о нём: что он родной, что он весь, со всей своей безумной кучей недостатков, сумасбродств и достоинств – мой. А я его.