Несвобода - страница 39

— Наверное, — подумав, ответила я. — Но мне бы хотелось, чтобы вы были… не знаю, более тактичным? Если это вообще возможно.

— У меня практичность всегда побеждает тактичность, ничего с собой поделать не могу. Не отвечай, если не хочешь.

— И не собиралась, — я отвернулась к окну.

Он долго молчал, а потом сказал спокойно:

— Представляю, как ты мечешься. Сложно одновременно хотеть человека и раздражаться от каждого его действия?

— Сложно, Вадим Андреевич. Закроем эту тему, иначе у меня последний настрой пропадет.

Он вдруг резко свернул к обочине и отстегнул ремень.

— Пойдем, прогуляемся.

Остановились мы посреди дороги — с одной стороны заросли, с другой поле. Я застегнула плащ и вышла. Уже почти стемнело и становилось до дрожи прохладно. Но я не хотела спорить. Подошла к нему, остановилась рядом и уставилась вдаль.

— Арина, — он говорил очень тихо, мягко. — Почему у тебя никого не было?

— Я была занята совсем другим.

— И не влюблялась?

От его спокойствия успокаивалась и я. Такие тихие беседы не ведут с врагами или теми, кого не выносишь.

— Влюблялась. Но так, со стороны. Или вообще в киноактеров. Это считается?

— Вряд ли, — он почему-то сейчас оставался серьезным — ни капли иронии. — То, что ты ко мне сейчас испытываешь, — страсть. Сексуальное желание не всегда мешается с более серьезными чувствами.

— Вы думаете, что я сама себе то же самое не объяснила? — удивилась я.

— Подожди, я попытаюсь объяснить. Вот ты сегодня видела Миру — она жила совсем другой жизнью. Она продавала, продает и будет продавать секс. Секс, а не эмоции.

— К чему вы ведете?

— Так вот, у нее и таких, как она, есть броня. Кого-то из мужчин она хочет, кого-то просто терпит за деньги, и вполне возможно, что у нее есть любимый человек. Может, не у нее, но у кого-то из моих девчонок есть даже семьи. Когда они спят с другими, у них стоит четкая граница. Броня от эмоций. У тебя этой брони нет. Теперь ясно?

Я посмотрела на него, и столкнулась с внимательным взглядом. Он смотрел пристально, ни тени веселья. Я рассуждала вслух:

— Наверное… Но эта броня не появляется на пустом месте, у меня никакой базы для нее нет. Вы хотите сказать, что я в итоге запутаюсь в эмоциях к вам?

— Да, это может произойти.

— И что? Вы меня сейчас отговариваете? Неужели совесть все же существует?

— Отговариваю? — он вдруг улыбнулся, но едва заметно. — Ничего подобного. Я с первого нашего знакомства знал, что не успокоюсь, пока тебя не возьму.

От формулировки я даже отшатнулась. Скривилась. А он нещадно добивал:

— А уж теперь, когда ты открыто согласилась, я тебе даже времени на раздумья не дам. Все, поздно думать.

— Ничего себе! — я повысила голос. — Тогда зачем все эти разговоры?!

— Просто чтобы ты знала. Чтобы вспомнила этот разговор потом — вдруг пригодится.

— А-а! Так вы боитесь истерик и слез влюбленной девочки? Как же нам этого избежать? Придумала! Я меняю свое решение. Утром я была сама не своя, наплела всякую чушь. Идет?

— Не идет, — он улыбнулся шире и подошел ближе. — Арина, прямо сейчас мы едем домой и продолжаем ссориться там. Не веди себя так, если не хочешь лишиться девственности на заднем сидении машины.

— Вы совсем меня не слышите?! Я передумала!

— А зачем так орать? Иди в машину, тебя всю трясет от холода. Или не от холода?

Я ему даже настроения не испортила! Что-то с нами обоими не так: я, даже разрываемая злостью, хотела его поцелуя. А он, невзирая на все мои слова, просто прет вперед. Скорее всего, именно эта самоуверенность обескураживает: где-то на животном уровне вызывает желание подчиниться сильному. Когда на тебя несется торнадо, то остается только расслабиться.

Глава 15

Мне действительно уже ничего не хотелось, даже любопытство притупилось. Я бесконечно устала от этой игры, в которой никогда не выхожу победителем. И, когда вошли в дом, просто трусливо улизнула наверх, совершенно точно расслышав в спину тихий смех.

Там успокоилась, собралась. Составила список важных покупок, внесла в телефон появившийся новый «красный флажок», который теперь светился на сайте. Приняла душ, а потом все же решилась спуститься на первый этаж и приготовить себе чай. Если Вадим Андреевич уже спит, то посчитаю это знаком свыше. А если нет… я не придумала, как буду вести себя в этом случае, но мне просто очень хотелось испытать везение.

Но он был в гостиной. Даже когда я поняла это — не развернулась. Как если бы мне снова хотелось попасться на глаза. Как если бы мне теперь не хватало эмоций, и перемирие уже не устраивало. Вадим Андреевич тоже переоделся. Он сидел на диване, смотря в телевизор с выключенным звуком, держал в лежавшей на спинке руке стакан. Спросил, не оборачиваясь:

— Хочешь коньяк?

— Спасибо, нет.

— Ясно. Носиться кругами возле меня лучше на трезвую голову.

— Я… не ношусь возле вас. Мы живем в одном доме, мне просто некуда деться.

— Тебе так нравится эта несвобода от меня.

— О чем вы?

Хотя я прекрасно понимала, о чем. Меня в самом деле приятно волновало это ощущение зависимости — вот он, здесь, всегда опасный. И когда я выходила из своей спальни, каждый шаг наполнялся ощущением вероятности, что он ждет. И снова вызовет бурю. Любую, лишь бы уже хоть что-то произошло.

Вадим Андреевич легко встал, обернулся, подошел, но остановился в метре и протянул свой стакан. Я приняла, сделала маленький глоток, не отрывая взгляда от его. С мысли сбивал вид его влажных волос, почему-то навязчиво прицепилось и то, что я ни разу не видела его без футболки или рубашки. Ничего особенного — это даже не фантазии, но дышать отчего-то стало труднее. Чтобы скрыть растерянность от его молчания и отсутствия каких-либо действий, шагнула в сторону и поставила стакан с остатками коньяка на высокий столик. Почему он медлит? Я даже не определилась — капитулировать и сопротивляться, но определиться смогу только после его хода. На самом деле я уже минуту ждала, что он просто подойдет, поцелует… и лишит права выбора.