Понедельник - день тяжелый | Вопросов больше нет ( - страница 33

— Пойду чистить морду Кокину. Он, шакал, у меня повоет…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
в коей «Тонап» даст трещину.

Хорошо было жить и трудиться столоначальникам, письмоводителям и делопроизводителям в департаментах, казенных палатах, губернских правлениях и в разных попечительствах. Издавалась для них специальная литература: что такое ипотечные учреждения, ссудосберегательные товарищества, общества взаимного кредита; когда всходит солнце и луна; когда и где открываются ярмарки; таблицы курсов на Лондон, Амстердам; какие существуют пошлины и сборы, расценки на гербовую бумагу, правила по векселям и заемным письмам; как взимать сборы за чины и пенсии. При надобности сенатский или синодский чиновник мог легко узнать, каков срок возбуждения дела о незаконности рождения, если муж находится в России и если муж за границей; как составлять прошения и доверенности: «Милостивый государь! Доверяю вам ходатайствовать за меня…» Как писать письма деловые, поздравительные, любовные: «Ваш кроткий, исполненный благородства образ, также ваше солидное приданое взволновали меня…» Или: «Припадая к стопам вашего высокопревосходительства, слезно умоляю…» Или: «Милостивый государь! Сего числа вы нанесли мне оскорбление действием. Следуя долгу и дворянской чести, вызываю вас…»

Справочников, письмовников была уйма. Все было расписано: в каком вицмундире на службу ходить, в каком партикулярном платье делать визиты.

Без этих хотя и полезных советов жить все же как-нибудь можно. Но о некоторых канувших в вечность практических руководствах и сейчас стоит пожалеть. Было, например, такое руководство: «Как надлежит вести себя с подчиненными». Оно было разбито на параграфы: «Приход в присутствие», «Ответ на приветствие», «Выслушивание доклада», «Принятие жалоб, подчиненными приносимых», «Принятие приношений», «День тезоименитства и его проведение». Существовали параграфы с краткими, но весьма выразительными названиями: «О пользе вежливости», «Не груби», «Оказывай внимание». Особенно запомнился энергичный параграф: «Не пересаливай!»

Наличие такого карманного руководства многих бы предостерегло от неправильных действий. Оно бы спасло и Юрия Андреевича Христофорова от ошибочного поведения с вдвойне подчиненным ему колбасником Кокиным. А Юрий Андреевич как раз нагрубил, не проявил такта, короче говоря, пересолил.

Зайдя в каморку Кокина и поздоровавшись, Христофоров невинным тоном спросил:

— Скажи, пожалуйста, Евлампий, сколько времени?

Кокин, ничего не подозревая, показал свои золотые часы:

— Не идут, головку потерял…

— Ай-ай, какая досада. Где это тебя угораздило?

— Кабы знал…

— А я знаю, — зловеще сказал Христофоров. — Я все знаю. Мерзавец ты! Давить таких надо, без применения амнистии…

— Чего ты лаешься? Не дома!

— Я тебе покажу, свинья! Я тебе покажу, как колбасу в пионерские лагеря отправлять! Тебя, дурака, предупреждали. Нарвался на Королькову? Она твою заводную головку в колбасе нашла. Господи, наградил же меня бог таким подлецом!..

И вдруг началось низвержение самодержавия, бунт. Кокин сорвал белый колпак, снял фартук, бросил на пол, затопал ногами.

— Ты кто такой? Не ори! Кто заставил меня эту паршивую колбасу делать? Я давно мучаюсь! Да я тебя в момент утоплю! Я и в тюрьме работу найду. Могу поваром, могу булочником. Плевал я на тебя…

Христофоров, не ожидавший подобного взрыва, растерялся.

— Уж и пошутить нельзя. Мы же свои люди, а чего меж своих не бывает. Давай спокойненько разберемся. Посылал колбасу пионерам?

— Ну, послал, немного.

— Ах как нехорошо…

— Девать было некуда.

— Лучше бы ты ее на помойку вывалил. Ну ладно, давай придумаем, как выход искать

— Без нас нашли!

— Кто?

— Санитарные врачи. Склад опечатали…

— Чего же ты молчал, дубина? — снова не утерпел и взорвался Христофоров.

— Не кричи, Юрий Андреевич! — сдержанно сказал Кокин. — Не доводи меня до полной сознательности.

— О господи! Идиот…

Христофоров выскочил во двор. У склада разговаривала с санитарным врачом Марья Антоновна. Юрий Андреевич облизнул сухие губы:

— Неприятность у нас, товарищ Королькова. Сколько раз я Кокину говорил: следи за качеством! Следи! Для народа делаем… Халатный он человек, Марья Антоновна!

Из окна высунулся Кокин.

— Давай, давай, Юрий Андреевич, кайся. Спасайся кто может…

Христофоров поспешил удалиться.

— Побегу, Марья Антоновна. Дел много. Ах, какая неприятность… — И, забыв о своей выправке, он понесся по переулку, рысью вылетел на набережную.

Около «Сети» встретил директора ресторана Латышева и художника Леона Стеблина. Латышев хотя и хмуро, но все же спросил:

— Куда торопишься?

— А тебе что? Какое твое дело?

Латышев покачал головой:

— Плохой ты человек, Юрий Андреевич. Не понимаешь ты настоящих людей…

«Фу ты, черт, — подумал Христофоров, — снова я, кажется, пересолил!» Но ему некогда было вникать в переживания директора «Сети», и, бросив короткое: «Бывай!», Юрий Андреевич помчался дальше.

Вдруг его пронзила страшная мысль: «А если?» Что следовало за этим «а если?», Христофоров точно осмыслить не мог. Это было какое-то предчувствие, смутное ожидание чего-то непоправимого и неотвратимого. «А если? А если эти дураки перетрусили? А если они возьмут да разболтают?» Юрию Андреевичу стало жутко. У него ноги подкосились. Он сел на скамью, перевел дыхание. «А если найдут?»

Он повернул к дому. «Надо срочно перепрятать деньги. Немедленно!»