Понедельник - день тяжелый | Вопросов больше нет ( - страница 42

— Пар костей не ломит.

Стряпков распахнул окно, потянул носом.

— Приятно свежим ветерком обдувает. Вот так и на работе — придет новый руководитель, и словно свежим ветерком повеет.

Каблуков интереса к беседе не проявлял. Кузьма Егорович перешел на лирико-семейный тон:

— Хорош у вас сынок, Яков Михайлович. Во всех смыслах. Собой красив и разумом не обижен… Да если разобраться по-настоящему, в кого ему быть плохим? Жена у вас — первый сорт, даже высший, с глазурью.

Каблуков оторвался от бумажек. Стряпков сообразил, что приманка добрая, начал развивать мысли дальше:

— Ваше семейство можно на выставку. Достойно диплома первой степени…

— Обыкновенная семья. Ничего особенного.

Стряпков вспомнил про огурец, протянул тарелочку:

— Прошу, отведайте. Сделайте одолжение.

Каблуков взял дольку, положил в рот.

— Хорош! Вязниковский или муромский?

Стряпков сорвался со стула, протянул Каблукову руку:

— Не могу больше скрывать от вас, Яков Михайлович, как самый искренний друг. Нарушаю слово, данное товарищу Завивалову, — но не могу.

— Что такое?

— Сам видел. Так и написано: «Утвердить».

Каблуков на секунду опешил. Но только на секунду. Лицо у него стало непроницаемым, меж рыжеватых, кустистых бровей появилась продольная складка.

— Это уже не секрет, Кузьма Егорович. — Он ничего не знал, но, не желая показаться неинформированным, важно повторил: — Не секрет, Кузьма Егорович, не секрет. Это предполагалось. Брат Петр давно мне писал: «Пора тебе, Яков, на самостоятельную должность», — соврал Каблуков. — Подбор кадров — это не фунт изюма.

— Позвольте от всей души, от всего расширенного сердца. Одним словом, поздравляю.

В кабинет влетела счетовод, комсомолка Зина Часова, и с порога прощебетала:

— Вы, наверное, не поедете. Но на всякий случай сообщаю — завтра коллективная прогулка по реке до Остапова. Лодки забронированы. Будут два баяна. Сбор у лодочной станции. Водки брать не разрешается. Будет в буфете — по двести граммов на человека, то есть на мужчину. Все!

Стряпков всплеснул руками:

— Товарищ Часова, почему вы врываетесь без стука? А если мы заняты? И вообще, что у вас за вид?

Зина удивленно посмотрела на него и, ничего не сказав, хлопнула дверью.

— Возмутительно, Яков Михайлович. Придется приструнить.

— А тут многие распустились. Брат Петр в последний приезд говорил, что либерализм для администратора противопоказан. Тут, знаете, порядки надо наводить и наводить. Но ничего. Выправим.

Стряпков, взглянув на часы, радостно воскликнул:

— Батюшки-светы! Да ведь сегодня суббота! Вы домой, Яков Михайлович?

— Что вы! Посижу, подумаю. А вы уже уходите?

— Если я вам нужен, я с удовольствием. Я даже могу домой к вам вечером…

— А это мысль! Приходите. Одну минуточку! Я надеюсь на вашу скромность. До получения официального документа мне бы не хотелось, чтобы это сообщение широко популяризировалось.

— За кого вы меня принимаете? Я ведь только вам. Лично. Кстати, Яков Михайлович, почему бы вам но поехать завтра на прогулку? Увидите ваших подчиненных, так сказать, в естественном виде. Вам, как руководителю, это полезно.

— Подумаю… Сейчас я вас отпускаю и жду вечером.

И Яков Михайлович Каблуков остался один.

* * *

Первые пять минут власти! Их, наверное, переживают по-разному. Одни ведут себя просто: «Ну, назначили! Ну и что? Будем работать!» Другие слегка теряются, даже стесняются, пытаются оправдываться: «Уговорили, ей-богу, уговорили!» Третьи сразу перестают улыбаться и понимать шутки, четвертые звонят знакомым, справляются о здоровье и между прочим сообщают: «Я так устаю на своей новой работе, просто ужас». Пятые… одним словом, у всех по-разному проходит первый сладостный миг обладания руководящей должностью.

Не обходится и без недоразумений. Один товарищ за первые три минуты отдал три приказания — снять у предшественника на квартире телефон, запретить ему вызывать машину, вызвать ревизоров для тщательной проверки предыдущей деятельности. Все это едва не кончилось инфарктом миокарда у вновь назначенного, потому что через две минуты он узнал, что его предшественник назначен на еще более высокий пост.

А потом начинается медовый месяц: пересмотр штатного расписания, реконструкция аппарата, ремонт кабинета, перебивка мебели, — боже ты мой, сколько приятных забот и хлопот!

Яков Михайлович Каблуков первые пять минут уделил размышлениям.

«Вот жил я обыкновенно. Читал всякие входящие: „Просим отпустить без наряда партию стаканов“. Сочинял разные исходящие: „Стаканы без наряда по себестоимости не отпускаем. Рекомендуем обратиться в торговую сеть непосредственно“. Последнее слово желательно подчеркнуть. А подписывал исходящие не я. Подписывал Бушуев, а потом Соловьева. А почему я не мог? Почему? А потому, что я был не на первой роли. Теперь подписывать буду я сам. Буду вносить коррективы и подписывать. У меня теперь право первой подписи. Первой! Могу наносить резолюции: „Тов. Кашкину — для сведения и руководства“. Или: „Тов. Кашкину — для неуклонного руководства“. „Неуклонного“ подчеркнуть.

Могу сказать Рыбиной: „Пригласите ко мне весь аппарат!“ Некоторые допускают вольности: „Свистать всех наверх!“ Это неприлично, несолидно. Вот именно — несолидно.

Все соберутся. Будут выжидательно смотреть, гадать: зачем позвал? Можно слегка побарабанить пальцами по столу:

„Я пригласил вас, товарищи, для того, чтобы…“