Господин мертвец - страница 283
Дирк уже собирался приказать Штерну заткнуться, но обнаружил, что монотонный голос исполина помогает ему отвлечься от созерцания бегущих людей в серой форме. Что-то неправильное было в этих людях. Все оттого, что нет выстрелов, подумал он.
Победа без боя. Фальшивая. Мертвецы наблюдают за…
— Триста метров! — выкрикнул Эшман.
Дирк и сам видел, что передовым порядкам осталось преодолеть совсем немного, чтобы навалиться на передний край обороны и прорвать его, разметав мешки и колючую проволоку. Всего несколько минут. Штурмовики Крамера уже достают ножницы для проволоки и кусачки, рассыпаются на боевые группы. Издалека они выглядели барахтающимися в темном водоеме мошками.
Взвод Йонера немного запоздал, он разворачивался в траншеях по левую руку от «листьев», фигуры в серых панцирях торопливо занимали пулеметные гнезда, обкладывали их мешками, суетились у бруствера. Дирк разглядел кого-то, похожего на Йоннера, и махнул ему рукой, но ответа не дождался.
Неподалеку расположилось противотанковое отделение Херцога, молчаливые мертвецы тщательно устанавливали на сошки свои огромные ружья, длинные, как древние аркебузы. Они выглядели недовольными, и Дирк мог их понять — работы для них не ожидалось. Разве что перепуганным жаворонком вспорхнет из французских траншей какой-нибудь мальчишка в форме, и одно из ружей громко сухо кашлянет, стерев с грязного неба его тонкий силуэт.
Штерн стоял на прежнем месте, упершись огромными руками в бетонный створ блиндажа, трещавший под его тяжестью.
— Кажется, сегодня им не нужна наша помощь, — протяжно сказал он, наблюдая за полем, которое казалось дрожащим от усеявших его шевелящихся точек, — Но так бывает редко, сами знаете. Завтра или еще через несколько дней нас перекинут дальше. Опять на восток или куда-нибудь еще. И все повторится. В мире всегда все повторяется, что в мире живых, что в мире мертвых.
— Мы там, где мы нужны, Штерн.
— Думаете, когда-нибудь настанет время, когда от нас откажутся? — смешок штальзарга царапнул барабанные перепонки, — Вы же сами в это не верите, господин унтер. Мертвецы — ходкий товар. А люди всегда были слишком жадны, чтоб подумать о его цене. Они привыкли, что он достается им бесплатно, а они могут им распоряжаться. Миллионы покойников — свежих, лежащих в гробах, старых, полусъеденных червями, древних, превратившихся в труху. Лежат в земле, покорные, готовые встать и выполнить приказ. Кто и когда отказывался от такого?
— Это война, — сказал Дирк, и слова эти прокатились по языку как-то неправильно, легковесно, как холостой патрон с пороховой навеской, но без пули, — Если сегодня мертвецы не возьмутся за оружие, завтра их станет стократ больше.
— Да, люди — мастера находить причины. Тот, кто почти две тысячи лет назад зачем-то воскресил старого Лазаря, тоже наверняка имел на него свои планы. Хотя вряд ли в него швыряли мусором и называли смертоедом…
— Теперь ты богохульствуешь.
— Я христианин, знаете ли. Но, может, это и есть ад, господин унтер? После смерти тебя заставляют вернуться в мир живых. Расплатиться с долгами. Просто в библейские времена было мало тоттмейстеров, или как они тогда назывались… Возвращение из царства мертвых казалось благом, чудом… А теперь молодые ополченцы пачкают штаны, стоит только упомянуть о прошении в Чумной Легион. Поняли цену чуда. На самом деле, поняли куда раньше… Вам приходилось слышать, что только Третий Лионский Собор постановил признать неканоничными те отрывки библейских текстов, в которых апостолы Петр и Павел, подобно Иисусу, тоже воскрешали людей?.. Церковь решила, что это слишком напоминает о тоттмейстерских трудах. А в тринадцатом веке тоттмейстеров уже боялись. Боялись чуда. Того самого, которого ждали, может, тысячи лет. Спуститься в царство Аида, вывести оттуда к свету чью-то душу… Чудо оказалось с душком. И перестало быть чудом. Если бы «Мертвую красавицу» братья Гримм писали бы несколькими веками ранее, поднятая из мертвых заезжим тоттмейстером принцесса жила бы с ним долго и счастливо, а не умертвила бы его обманом. Если бы легенды о короле Артуре слагались парой веков позже, он, убитый на поле битвы, не ждал бы воскрешения в своем склепе. Чудо сделалось проклятьем, везунчики — приговоренными грешниками. Чудотворцы — исчадием ада. Разве нет в этом мрачной иронии?
— Кажется, у тебя остается слишком много времени для размышлений, Штерн.
— Да, недостатка времени я никогда не ощущал. Честно говоря, много времени у меня появилось только после смерти. До этого вечно был занят. До войны работал, думал о том, где взять денег и набить живот. Потом пришлось думать о другом — где разжиться куревом, как спрятаться от огня, у кого раздобыть целые сапоги. А потом я увидел свой пулемет со стороны. И связку дымящихся внутренностей на нем. Моих внутренностей. Мое чудо длилось три дня. Три дня Брюннер с помощниками раскладывали то, что от меня осталось на столах, подгоняли доспехи, готовили меня к переносу в новое тело. Три дня я думал об этом, глядя на то, как Брюннер, ругаясь под нос, выбрасывает в мешок те части, которые уже не пригодятся. Их оказалось так много…
— Двести! — крикнул Эшман.
— Траншейный философ, — Дирк покачал головой. Голова закачалась легко, как у китайского фарфорового болванчика, — Ты не думал о том, что отвратительные времена требуют отвратительного чуда? И таких же чудотворцев?
— Думал. И решил, что лучше пусть меня разорвет прямым попаданием трехдюймовки, чем я увижу то будущее, ради которого мы делали все эти чудеса.
