Милкино счастье - страница 61
Он не сказал Людочке о том, что накануне вечером получил с посыльным письмо от супруги. Руфина в свойственной ей манере жаловалась и упрекала мужа в невнимании к ней и детям. И требовала отложить все срочные дела в земской управе и навестить в ближайшие дни свое семейство.
За пыльным окошком мелькали деревья. Коляска ехала мимо березовых рощ. Солнце садилось в зеленых кронах, но светило все также ярко. В коляске было душно. Граф еще шире распахнул окно. Потянуло дорожной пылью и ароматами полевых цветов. Несколько дней не было дождей, и дорога выглядела сухой. Коляска ехала быстро.
«К ночи успеем к Дятлову. Переночуем у него. А на заре снова в путь», – подумал Краевский.
Это была его единственная отчетливая и правильная мысль в веренице безотчетных рассуждений, обрывков монологов и неясных образов. Он сам себе не мог признаться в том, что вся его душа привязана к душе той, молодой женщины, которую несколько часов назад он посадил в экипаж и отправил к матери. Он почти не видел пред собой чудного летнего вечера, не слышал чарующего пения птиц, и солнечный закат лишь навевал безумную тоску. Прошло только несколько часов с момента их расставания, но он, словно преданный пес, готов был сорваться с цепи и бежать назад, к любимой хозяйке.
«А если она не вернется? Она же не крепостная, и вольна поступать так, как ей хочется, – лихорадочно думал он. При этих мыслях его прошибал холодный пот. – А я бы хотел вернуть этот закон только ради нее одной. Я бы купил ее. И заставил быть рядом навсегда. Она хочет замуж. Глупая. Какое может быть замужество, когда есть я? Неужели она не понимает, что я скорее дам себе отрубить руку, чем кому-то ее отдам? А эти бредовые разговоры о детях? Неужели так рано кричит в ней инстинкт материнства? Нет, не думаю. Скорее – это порождение воспитания. Ненавижу всяческих классных дам, вкупе с проповедниками. Это все сухопарая Германовна. Садистка с видом благочинной матроны, – злился Краевский. – Это она вбивает из года в год в головы юным нимфам: муж, дети, семья. А сама рада бы сбежать с молодым любовником, да только никто не зовет. Лицемерка. Она же ненавидит своих учениц. Это не видно только слепому. Kinder, Küche, Kirche – три „К“. Ну как же! А иначе не бывает? Неужели человек должен жить только по прописанным законам этого общества? Общество? Как смешно мне его лицемерие! Vita sine libertāte nihil. А моя свобода заключена в любви. Да, я люблю эту наивную девушку. Мила, Мила, если бы ты знала, какова твоя сила надо мной…»
– Барин, кажись, и Дятлово вон показалось. Дорога хорошая. Успели дотемна, – раздался голос возницы.
Возница спешился за воротами обширного постоялого двора. Дальше двора шел основательный двухэтажный каменный дом с множеством хозяйственных построек. Это и был дом самого Дятлова. При нем существовала небольшая гостиница и трактир. Краевский рассеянно слушал распоряжения приказчика – лошадей распрягали и вели в крытый загон, на ночлег. Из широких, крашенный зеленой краской дверей, вышел сам Дятлов. Это был невысокий и полный мужчина, лет пятидесяти. Когда-то, в ранней молодости, он был крепостным у князя Веретьева, но сумел откупиться. О таких людях говорят, что сам «черт ему не брат». Все его дела шли в гору. Ни пожар, ни наводнение, ни лихие люди не причиняли ему ровно никаких убытков. Он был изворотлив и смекалист. И выигрывал там, где другие считали убытки. К пятидесяти годам он имел уже с дюжину постоялых дворов в разных губерниях. Кое-где ко дворам были пристроены трактиры и гостиницы. Деньги текли к нему рекой. Ближе к пятидесяти он женился на молодой шестнадцатилетней красавице, мещанке, которая за несколько лет успела нарожать ему троих сыновей и снова ходила непорожняя.
– Анатолий Александрович, граф, давно я вас не видел! – радушно заговорил хозяин.
– А в прошлый раз мы семейством проехали мимо, так как не было нужды. Выехали засветло… А тут дела у меня в городе были, припозднился. Возница мой уж переживал, как бы в поле не пришлось ночевать.
– Ну, как же, в поле… Я когда строил этот двор, так все рассчитал, что ежели выехал кто после обеда, так аккурат, к вечеру у меня, – хохотнул Дятлов. – А те, кто с той стороны, в город, тех еще больше ночует.
– А вы, значит, здесь обитаете? Не в Орловской губернии?
– А мы на лето чаще сюда с семейством перебираемся. Здесь речка недалеко, и Дарье моей эти леса больше нравятся. Грибов и ягод здесь видимо-невидимо.
Дятлов рассказывал Краевскому о том, сколько березовых заказов он умудрился прикупить во всей округе, хвастался новыми постройками, но Краевский лишь холодно улыбался и кивал в ответ. Он почти не слушал досужего купчишку.
– Анатолий Александрович, давайте я прикажу вам накрыть ужин в моей столовой? Вы у меня – гость особый. Жену попрошу накрыть.
– Да, не стоит. Я, по правде говоря, сегодня хорошо отобедал. До сих пор не проголодался, – рассеянно отвечал граф.
– Не обижайте отказом, Анатолий Александрович, – затараторил Дятлов. – Моя женушка испекла сладкий пирог с малиной. Испейте хоть чайку.
Краевский не стал долго отнекиваться. Он пошел в горницу к Дятлову более из любопытства: ему хотелось посмотреть на жену пронырливого купца. Так ли она хороша, как об этом говорили.
Уже пыхтел самовар, прислуга расставляла чашки, сливочник, блюдо с маковыми котелками, как в комнату вплыла беременная жена Дятлова. Краевский увидел ее не сразу. Он думал о чем-то своем и рассеянно смотрел на тулово начищенного до блеска, медного самовара. В нем отражалась часть стены, оклеенной немецкими полосатыми обоями и темный квадрат двери. Квадрат преобразился, родив пестрый цветок. Цветок колыхнулся вдалеке, скрипнули половицы, послышались легкие шаги – отражение стало четким. Цветок превратился в хорошенькую женщину. Граф быстро обернулся и увидел хозяйку. Она краснела от пристальных взглядов мужа и нового гостя. Круглый живот был еще не так велик. До сносей было далеко, однако широкий сарафан из голубого набивного ситца и тоненькая батистовая сорочка делали облик молодой женщины столь притягательным, что Краевский внутренне невольно ахнул. Она ступала тихо, неся перед собой серебряный поднос с кусками душистого пирога. Маленькая головка, увитая калачом толстой светлой косы, была чуть наклонена. Щечки алели, из-под длинных ресниц пробивался взгляд голубых, чистых и ярких глаз. Темные брови летели над глазами двумя легкими птичками. На полных губах играла трогательная и кроткая улыбка.
