Милкино счастье - страница 72
«Он говорил такие дерзости. Почему он так бесцеремонно указал мне на мое положение? А может, он прав? И оно, действительно, ужасно. Вдруг граф бросит меня? Куда я тогда пойду? К Нойману? – она даже фыркнула, задав себе последний вопрос. – Он мне противен. Уйти к этому лекарю, чтобы он замучил клистирами? Господи, что мне делать?»
Ее растерянность и молчание, Краевский принял за должное, за очередную обиду.
...«Мила бунтует и капризничает от столь бесцеремонного с ней обращения. Ничего, сейчас я ее накормлю чем-нибудь вкусным, оплачу платье, куплю цветы, и она успокоится. Моя птичка снова начнет щебетать…»
* * *
Как только Нойман закрыл за ними дверь, с его губ сорвался протяжный, полный глухого отчаяния стон. С ним выходил из легких воздух, который распирал его грудь уже полчаса. Он прислонился спиной к холодной стене, откинул голову и зажмурил глаза. И снова выплюнул из себя полустон-полукрик. Он не мог унять сильную дрожь в теле. Крепко сжались кулаки, Нойман в злобном бессилии скатился по стене вниз и сел прямо на пол.
– Я так больше не могу! Впору застрелиться… – раздался в пустоте его голос.
В этот день у него не было больше записей.
...«Если кто-то придет просто так, я не открою. Пусть идут к Циммерману, за два квартала. Сегодня меня нет ни для кого. Имеет право и Артур Карлович на отдых. Он тоже человек, а не марионетка, бесстрастно взирающая на обнаженную плоть красавиц…»
Он медленно встал и прихрамывая побрел в свой кабинет. Дошел до кушетки, на которой еще недавно лежала Людочка, и упал на нее, вдыхая частички ее аромата. На белой простыне остался один русый и длинный волос. Он бережно взял его в руки и положил на салфетку. Потом, будто вспомнив что-то важное, бросился в уборную. Там, возле деревянной скамьи, прямо на полу, валялось мокрое полотенце, которым вытиралась ОНА. Артур Карлович прислонил его к лицу и принялся судорожно вдыхать мокрую влагу. От полотенца не пахло Людочкой. Оно пахло стиральным мылом…
Он снова вернулся на кушетку. Лег на нее. Зажмурил глаза. Пальцы мысленно ощутили теплоту ее тугого и нежного тела, шелковую кожу гладких бедер и торчащих грудей.
...«Femĭna nihil pestilentius! Господи, как я хочу эту женщину! Только бы этот негодяй не вошел в нее… Пусть насилует ее сзади, как пугливый гимназист юную прачку. Я буду первым ее мужчиной. Настоящим мужчиной. Мужем. Я войду в нее, как и должно. От меня она родит первенца! От меня… О боги, почему я не потрогал пальцами ее лобок? Какой он на ощупь? Там нет ни одного волоска, а кожа гладкая… Наверное, она мягкая, словно лепесток белой розы… Я бы никогда не заставил ее все сбривать. Зачем все это? Но мне нравится она в любом виде… Ну, почему я не потрогал ее там?»
Его пальцы снова сжались до побеления. Перед глазами снова возникла ее фигура, склоненная для клизмы. Розовая звездочка чистого ануса, алебастровые ягодицы… Раздвинутые для него…
«Я войду в нее также, сзади, в первый раз. Только в ее девственную вагину. Только бы этот негодяй ее не испортил!» – снова фантазировал Нойман.
Потом он резко сел, откинулась пола длинного халата, рука потянулась к пуговицам на штанах. Он расстегнул их и быстро снял брюки. Снял их полностью и бросил на стул. Взгляд задержался на собственных худых и бледных ногах, покрытых длинным волосом. Почти у самого паха белел еще один, неровный шрам – еще одно напоминание об генерале и Алешеньке.
«А если бы он попал на пару дюймов выше? Лучше бы он прострелил мне голову… – Нойман горько усмехнулся. – Я – не врач, я похотливое и порочное животное… – думал он. – Как некрасивы мужские ноги…»
Нойман плюхнулся на кушетку, ладонь потянулась к свинцовому от напряжения члену. Сжала до боли тестикулы. Он нарочно старался причинить себе боль, чтобы прогнать жестокое желание обладать тою, которая принадлежала не ему.
Он много раз мысленно входил в Людочку, раздвигая, надрывая узенькое и влажное колечко ее нетронутой вагины. Снова и снова проталкивал в нежное и горячее нутро своего распухшего от желания друга. В его мечтах она сначала брыкалась и хныкала. Но он был неумолим. Одной рукой он держал Людмилу за талию, другой буквально насаживал на себя. Текла кровь, пухлые капли покрывали собой все простыни и кафельную плитку на полу. Слишком много крови… О, я разворочу ей все… А потом… потом… Я как господин, как законный муж, войду и в ее анус. Его колечко плотно обхватит мой член. Она снова будет стонать. Ей это будет приятно… Но кончать я буду только в вагину. Ибо она должна быть всегда беременной. Всегда… И много рожать… Аа-аа-аа!
На желтоватые ромбики метлахского кафеля брызнули густые белые капли. Он не вытирал их. В этот день он много курил, пил чай и снова и снова онанировал, сидя на кушетке…
* * *
– Поедем обедать! Я сделал заказ в том, нашем ресторане, куда я водил тебя первое время. Там нам никто не будет мешать.
– Но там тот официант, – возразила она.
– И замечательно. Давай, снова его чем-нибудь поразим.
– Ну, нет…
Когда они вышли из экипажа, Людмила внезапно поежилась. Ею овладело странное, до боли знакомое чувство. Снова начало казаться, что на них кто-то смотрит. Она огляделась по сторонам, но не увидела ничего подозрительного. Справа от них остановился такой же экипаж, и какой-то седой джентльмен подавал руку совсем молоденькой, безвкусно одетой молодой особе. Та стреляла ярко подведенными глазами и, казалось, была немыслимо рада тому, что ее ведут в ресторан. На мгновение перед Людмилой нарисовалась четкая картина того действа, что непременно произойдет с этой парой в отдельном кабинете. И ей стало омерзительно. Она внутренне посочувствовала этой нелепо одетой девице – той, в отличие от нее, Людмилы, приходилось терпеть ласки неприятного старикашки.
