Остров сокровищ. Черная стрела - страница 102
Договорить он не успел; кто-то ударил его в зубы, и он рухнул на палубу; трусы топтали его ногами и кололи кинжалами, пока он не скончался. Тут уже Лоулесс не выдержал; гнев его прорвался.
— Ведите корабль сами! — проревел он.
И, не заботясь о последствиях, оставил руль.
В это мгновение «Добрая Надежда» дрожала на гребне огромной волны. С ужасающей быстротой слетела она в провал между волнами. Новая волна поднялась над ней, как громадная черная стена; вздрогнув от могучего удара, «Добрая Надежда» врезалась носом в жидкую гору. Зеленая вода окатила весь корабль с носа до кормы; люди на палубе по колено погрузились в воду; брызги взлетели выше мачт. Пройдя сквозь волну, «Добрая Надежда» вынырнула, жалобно скрипя и дрожа всем телом, словно раненый зверь.
Шестеро или семеро недовольных были смыты за борт; остальные, чуть только к ним вернулась способность говорить, стали призывать на помощь всех святых и умолять Лоулесса снова взяться за руль.
Лоулесса не пришлось просить дважды. Увидев ужасные последствия своего справедливого гнева, он отрезвел окончательно. Он лучше всех понимал, что «Добрая Надежда» чуть было не погибла, и неуверенность, с которой она повиновалась рулю, убеждала его, что опасность еще не вполне миновала.
Волна сбила Дика с ног и едва не утопила его. Он с трудом поднялся и, шатаясь, по колено в воде, побрел на корму к старому рулевому.
— Лоулесс, — сказал он, — ты один можешь спасти нас. Ты смелый, упорный человек и действительно умеешь управлять кораблями. Я приставлю к тебе трех воинов, на которых можно положиться, и прикажу им охранять тебя.
— Незачем, мой мастер, незачем, — ответил рулевой, пристально вглядываясь в темноту.— С каждым мгновением мы все дальше уходим от этих песчаных отмелей, и с каждым мгновением море будет все сильнее обрушиваться на нас. Скоро все эти плаксы повалятся с ног, ибо, мой мастер, дурной человек никогда не бывает хорошим моряком. Почему — не знаю, тут какая-то тайна, но это так. Только честные и смелые люди могут вынести такую качку.
— Это просто поговорка моряков, Лоулесс, и в ней не больше смысла, чем в свисте ветра,— сказал Дик и рассмеялся. — Но как наши дела? Верно ли мы идем> Доберемся ли мы до гавани?
— Мастер Шелтон, — ответил Лоулесс, — я был монахом и благодарю за это свою судьбу. Был воином, был вором, был моряком. Много сменил я одежд, и умереть мне хотелось бы в монашеской рясе, а не в просмоленной куртке моряка. А почему? По двум очень важным причинам: во-первых, я не хочу умереть внезапно, без покаяния, а во-вторых, мне страшна эта соленая лужа у меня под ногами! — И Лоулесс топнул ногой. — Но, — продолжал он, — если сегодня ночью я не умру смертью моряка, я поставлю высокую свечу пречистой деве.
— Неужели наше дело так плохо? — спросил Дик.
— Очень плохо, — ответил бродяга. — Разве вы не чувствуете, как медленно и тяжело движется «Добрая Надежда» по волнам? Разве вы не слышите, как в трюме плещется вода? «Добрая Надежда» и теперь уже почти не слушается руля. А вот увидите, что будет с ней, когда воды в трюме станет больше: она либо пойдет на дно, как камень, либо разобьется о береговые скалы.
— Ты говоришь бесстрашно, — сказал Дик. — Разве ты не боишься?
— Мастер, — ответил Лоулесс, — на моей душе много грехов: я беглый монах, я вор, я совершил множество преступлений. С таким грузом опасно умирать. И все-таки, мастер Шелтон, как это ни удивительно, я не теряю надежды. И если мне суждено утонуть, я утону с ясным взором, и рука моя перед смертью не дрогнет.
Дик ничего не ответил, но мужество старого бродяги глубоко потрясло его. Опасаясь, как бы Лоулесс опять не подвергся насилию, он отправился разыскивать троих воинов, на которых можно положиться. На палубе, беспрестанно поливаемой водой, почти никого не было. От воды и от жестокого зимнего ветра люди укрылись в трюме среди бочонков с вином; трюм озаряли два качающихся фонаря.
Горстка разбойников и воинов щедро угощала друг друга гасконским вином Арблестера. Но «Добрая Надежда» продолжала мчаться по волнам, поднимая то нос, то корму, то взлетая в воздух, то опускаясь в белую пену, — и с каждой минутой пирующих становилось все меньше. Одни перевязывали свои раны, а другие — таких было большинство — лежали на полу, в воде, замученные морской болезнью, и стонали.
Гриншив, Кьюкоу и молодой парень из отряда лорда Фоксгэма, на ум и храбрость которого Дик уже давно обратил внимание, были еще способны понимать приказания и повиноваться. Дик назначил их телохранителями рулевого. В последний раз взглянув на черное небо и черное море, он спустился в каюту, куда слуги лорда Фоксгэма отнесли своего господина.
Глава VI.
«Добрая Надежда»
(окончание)
Стоны раненого барона смешивались с воем корабельной собаки. Грустила ли несчастная собака по своим друзьям, разлученным с нею, или чуяла, что кораблю грозит опасность, но вой ее, звучавший, как сигнал бедствия, был так громок, что даже грохот волн и свист ветра не могли заглушить его. Суеверным людям этот вой казался погребальным плачем по «Доброй Надежде».
Лорд Фоксгэм лежал на койке, на меховой своей мантии. Перед образом богоматери горела лампадка, и при тусклом ее свете Дик увидел, как бледно лицо раненого и как глубоко ввалились его глаза.
— Я тяжело ранен, — сказал лорд. — Подойдите ко мне поближе, молодой Шелтон. Пусть будет возле меня хоть один человек благородного происхождения, ибо я всю жизнь прожил в богатстве и в роскоши, и мне так грустно сознавать, что я ранен в жалкой потасовке и умираю на грязном, холодном корабле, в море, среди воров и холопов.
