Загадка для благородной девицы - страница 38
– Лиди… слава богу, что ты нашлась. Ты прости меня, что убежала и тебя бросила. Посиди со мной немножко, ладно?..
Я согласилась, было, но, лишь присела возле нее, как поняла, что она снова спит. Я поцеловала подругу в лоб и бесшумно ушла.
* * *
Даша приготовила для меня ванну, за что я была ей невыразимо благодарна, потому как до костей продрогла в своем вымокшем платье. Окончательно согревшись, я лежала в теплой мыльной воде и наслаждалась тишиной купальни. Мысли мои текли плавно и неторопливо. Я пыталась решить, как мне дальше вести себя с madame Эйвазовой. Ведь я видела ее за ее странным занятием – и она знает, что я ее видела. Спросить у нее прямо? Так она уже лгала мне и довольно убедительно – с чего бы ей в этот раз говорить правду? Рассказать обо всем кому-нибудь? Да, наверное, так будет правильнее… Я все еще не предполагала, что этой женщины стоит опасаться всерьез: не верила я в разного рода магию. Но все же ее домашние должны знать, с кем имеют дело.
Только нужно сперва дать Эйвазовой хотя бы попытку объясниться: я решила, что переговорю с нею, как только появится возможность, а дальше буду действовать по обстоятельствам. И Натали уговорю молчать пока что – хотя это будет нелегко…
Еще я размышляла над тем, как вести себя с Ильицким после вчерашнего. Все же Андрей прав – он оскорбил меня. Но я не сдержала улыбку, вспомнив вчерашний свой задорный пляс и тот вихрь эмоций, что снова зажег мою кровь. Славно я утерла ему нос! Наверное, на этом следует и прекратить нашу глупую вражду. Тем более я уже сказала Андрею, что простила Ильицкого. Кроме того, Андрей поведал мне сегодня о своем друге несколько занимательных историй, которые, признаться, заставили меня посмотреть на Евгения Ивановича несколько иначе.
И впрямь глупо ожидать, что человек, воспитанный такой женщиной, как Людмила Петровна, будет иметь золотой характер. У Ильицкого были все шансы превратиться с годами в капризного озлобленного тюфяка и «маменькиного сына», за коего мы с Натали и приняли его поначалу. Однако последующая армейская жизнь сделала перегиб в другую сторону, и Ильицкий вырос в человека до крайности циничного, черствого и едва ли способного к сочувствию. Характером-то он точно пошел в матушку.
А вот внешностью, вероятно, в отца…
В этот момент я призадумалась, потому как Ильицкий действительно совершенно не был похож на мать. Все Эйвазовы имели серые либо голубые глаза, светлые с золотым отливом волосы, невысокий рост и крайне субтильное телосложение; Ильицкий же являл собою человека смуглокожего и темноволосого, а глаза его были темно-карими, почти черными. Порой я ловила себя, что говорю ему какую-нибудь колкость лишь для того, чтобы он взглянул на меня этими своими глазами, и я могла бы убедиться, что они действительно черны как ночь, и это не тень из-под его вечно нахмуренных бровей.
И уж точно его телосложение невозможно назвать субтильным. Даже если упустить из внимания широкие плечи, накачанные, очевидно, на армейской службе. Я начала вспоминать, как перекатывались его мышцы под белоснежной сорочкой в то утро, когда мы спорили о Крымской войне, и, не сразу очнувшись, поняла, что окончательно потеряла нить мысли…
Так вот, с родителями Евгению Ивановичу и вовсе не повезло. Батюшка его, Иван Ильицкий, был дворянского происхождения, причем дворянином родовитым и знатным. Однако чрезвычайно подверженным слабостям, наиболее губительными из которых оказались театральные артистки, на коих он тратил огромные суммы, и азартные игры, в кои проиграл остальное фамильное имущество. В результате к сорока годам батюшка Евгения Ивановича обнищал настолько, что, когда Максим Петрович Эйвазов, старый его знакомец, предложил ему взять в жены свою сестру – девицу двадцати пяти лет, не блещущую ни происхождением, ни красотой, ни воспитанием, но зато имеющую более чем приличное приданое – Ильицкий-старший был счастлив невероятно.
Женитьба, как и следовало ожидать, папеньку Евгения не образумила. Следующие шесть лет он большую часть времени проводил в Петербурге, вдали от семьи, занимаясь тем, что проматывал приданое супруги. Длилось это до тех пор, пока там же, в Петербурге, одной студеной и промозглой зимой он не умер скоротечно от воспаления легких, оставив жену и малолетнего сына уже на полном попечении Эйвазова.
Еще, к немалому своему удивлению, я узнала от Андрея, что романтическая история, предшествующая отъезду Ильицкого в армию, все же имела место быть. Оказывается, он даже был помолвлен однажды. И невеста его, подобно нам с Натали, являлась смолянкой. Нина Гордеева. Я даже имела удовольствие ее знать, хотя я только поступила в Смольный, когда она его оканчивала.
– Ильицкий долго ее добивался, – рассказывал мне с ностальгической улыбкой Андрей пару часов назад, – страшно был влюблен! Однако она, а прежде всего родители ее, из тех людей, которые, как говорится, с огромной щепетильностью подходят к вопросу выбора супруга. А тут Ильицкий со своими чувствами… Эта особа больше года морочила ему голову: то смотреть отказывается в его сторону, то на собраниях танцует с ним по три танца подряд. Все же Ильицкий хорошего рода да и всегда состоял в числе лучших курсантов Константиновского училища. Вероятно, девицам было приятно получать от него знаки внимания.
Я не сдержала ухмылки, представив Ильицкого, раздающего девицам знаки внимания. А Андрей, не замечая моих улыбок, продолжал:
– Именно ради нее он и поступил в столь пафосное учебное заведение, как Николаевская академия Генштаба, а не начал военную карьеру сразу после училища, как планировал. И все же Евгений не имел тогда ничего за душой, что делало его женихом совершенно бесперспективным в глазах Гордеевых. Однако когда до семьи Нины дошли слухи, что дядюшка Евгения со стороны отца скончался и оставил ему довольно приличное состояние и апартаменты в Петербурге – их отношение к Ильицкому живо переменилось. В сердце прекрасной Нины проснулась любовь, и она дала согласие на брак. Впрочем, с очаровательной оговоркой, что о помолвке пока не будет сообщаться в Свете. Ильицкого это не насторожило: он был влюблен и был готов ждать, сколько придется.
