Загадка для благородной девицы - страница 49

– Вам повезло… – помолчав, отозвался Ильицкий с каким-то злорадным весельем. – Теперь, если я убью вас здесь и закопаю, то Дашка с Гришкой донесут, что я последний, кто видел вас, и меня, вероятно, посадят. Если я, конечно, не уговорю их молчать за небольшое вознаграждение… – он обернулся и улыбнулся мне так, что я уже окончательно пожалела, что пошла. А Ильицкий, не успокоившись, продолжил: – и не цепляйтесь за свою сумку так явно… Что там у вас – нож?

Он, чуть прищурившись, пристальней взглянул мне в глаза и тут же удовлетворенно улыбнулся:

– Нож… наверняка кухонный. Надеюсь, что хотя бы не хлебный и с ограничителем на ручке, иначе сами же изрежете ладонь о лезвие, даже если умудритесь им кого-нибудь ранить. Скажите, и что вы действительно сможете воспользоваться этим ножом, если я на вас нападу?

И снова обернулся, всерьез ожидая ответа. Я, крайне смущенная, отвечать не желала – я и думать об этом не желала! Спросила сама, стараясь перевести тему:

– Скажите лучше вы, зачем вы со мной увязались? Снова станете предлагать денег за молчание? Так вот, будьте спокойны, я не собираюсь рассказывать о вас с Эйвазовой на каждом углу. Да это и не важно теперь…

Ильицкий шагал впереди, молчал и не оборачивался больше. Тогда я решила признаться:

– Я сказала только Андрею. И то лишь потому, что это было необходимо.

Ильицкий все молчал, и это почему-то меня злило.

– Вы, Лидия Гавриловна, барышня сообразительная, – наконец, ответил он вполголоса, – находчивая, но глупая. Наблюдательность у вас опять же развита, вот только выводы вы делаете совершенно дурацкие.

Я громко хмыкнула:

– Вы сейчас будете говорить, что у вас нет романа с Лизаветой Тихоновной?

– У меня нет романа с Лизаветой Тихоновной.

– Вы лжете, – отозвалась я безапелляционно, – я видела все своими глазами. Вы целовали ее, и это не было похоже на дружеский поцелуй.

– Да что вы понимаете в поцелуях? Это была шутка, ясно вам!

Он, наконец, обернулся – и я почувствовала, что теперь «веду» в этой беседе, а он вынужден оправдываться. И голос у Ильицкого сделался настойчивым, веским – будто ему не все равно, что я думаю. Я же молчала, давая ему возможность высказаться.

– Шутка дурацкая, согласен, но тогда мне показалось это забавным… В конце концов, ее муж – мой родной дядька! Он мне отца заменил, если уж говорить прямо! Только вы с вашей извращенной фантазией и могли усмотреть в шуточном поцелуе что-то большее! А Лиза, разумеется, поняла, все верно…

– Не уверена, – тихо заметила я, но он не слушал.

– …вы помните ту игру в фанты? Когда Лиза не стала забирать свои часы, потому что они были сломаны? В то утро, когда все случилось, я ездил в город, к часовщику, и починил их, а взамен ее фанта потребовал поцелуй. Довольны?! Лиза лишь выполнила мою прихоть!

Я отметила машинально, что история довольно складная: по крайней мере, это объясняло, зачем он ездил тогда в город. Но объясняло не все:

– Хорошо, вы ездили к часовщику, – допустила я, – но зачем перед этим вы полчаса мокли под дождем во дворе, почему не отправились сразу?

– Я ждал пока Никифор, конюх, починит коляску… что-то там со спицей случилось, – не раздумывая, отозвался он.

– А почему на заднем дворе, а не у ворот?

– Потому что у ворот меня видел бы весь штат прислуги! – Ильицкий начал выходить из себя, – и каждый бы исподтишка допытывался, куда я еду да с какой целью. А на заднем дворе меня видели, я так понимаю, только вы… Вы можете, бога ради, не идти у меня за спиной с вашим ножом!

Я покорно прибавила шаг, чтобы поравняться с Ильицким и заодно иметь возможность видеть его лицо. Я все еще не верила ему.

– Вы едете чинить часы, хотя Лизавета Тихоновна вас не просила, требуете за это поцелуй… – невзначай рассуждала я. – Вы что же – всерьез влюблены в нее?

– Это не важно. Важно, что никакого романа у нас с Лизой нет.

– Почему вы так стараетесь убедить меня, что романа нет. Разве вам не все равно, что я думаю?

– Можете думать что угодно – на что хватит вашей фантазии. Главное, лишнего не болтайте! Об этом я и хотел просить вас сегодня. Лизу в этом доме со свету сживут, если появится хоть намек на то, что она была неверна мужу. – Он помолчал, прежде чем сказать главное. – Сегодня утром вскрыли завещание… Эйвазов все свое состояние переписал на нее.

– То есть как? – опешила я.

Он пожал плечами:

– Видимо, Василий окончательно довел отца: тот давно грозился оставить сына ни с чем, если не одумается. Хоть никто и не верил, что Максим Петрович способен на это… Василию, разумеется, назначается содержание, Наташа получит вполне приличное приданое по достижению совершеннолетия, но все остальное – завод, усадьба, вклады в банках – достанется Лизе. Вы же понимаете, что родственнички ее в покое не оставят – особенно Василий с maman. Хотя и Наташка не отстает, должен вам заметить. Я не выдержал и уехал из Пскова один, а они остались доказывать, что завещание поддельное… Кстати, я все хочу спросить, вы что – загипнотизировали мою матушку, когда вынудили ее дать согласие на вскрытие? Как вам это удалось?

– Вероятно, ваша мать не так глупа, как вы о ней думаете, – отозвалась я помолчав. Евгений Иванович смотрел в землю и выглядел уязвленным. Потом я спросила: – а вы не допускаете, что завещание и правда поддельное?

Ильицкий ответил не сразу:

– Буквально перед вашим приездом Максим Петрович вызывал нотариуса к себе и, по-видимому, вносил в завещание какие-то правки. Я помню, что это было после очередной шумной ссоры между Василием и дядей – должно быть, в тот раз он и переписал все на Лизу. Если же говорить о подделке завещания… – Ильицкий скептически усмехнулся, – по моему мнению, это невозможно, поскольку подкупить пришлось бы не только нотариуса, но и свидетелей, которых Максим Петрович, заметьте, выбирал сам и, разумеется, выбирал людей надежных.