Загадка для благородной девицы - страница 50
– И кого же он выбрал? – тотчас спросила я.
– Увы, у меня нет вашей привычки следить за окружающими…
– Жаль, – не удержалась я. – А, может быть, вы хотя бы помните, чьи подписи стояли на завещании, которое вы читали несколько часов назад?
Я скосила глаза на его лицо – Евгений Иванович улыбался, глядя себе под ноги и, кажется, пытался что-то вспомнить:
– Фамилии в завещании я, допустим, видел – да только они мне ничего не говорят. Но сейчас припоминаю, что на похоронах Ванька, один из лакеев, трепался, что его позвали в свидетели. Вторым, скорее всего, был Елизар, дворецкий. А кто третий – понятия не имею.
– Вероятно, тоже лакей.
– Вероятно… выбор у Максима Петровича был невелик: в тот день ни Берга, ни кого-либо из соседей в усадьбе не было.
– И что тогда вас смущает? – рассуждала я вслух. – По-вашему, смолянку французского происхождения подкупить можно, а русские дворецкие слишком порядочны для этого?
Ильицкий поморщился, взглянув на меня уже с негодованием:
– Послушайте, довольно об этом! Кажется, я уже извинился перед вами за ту сцену в каминной комнате.
– Должно быть, только в мыслях, – улыбнулась я, – вслух вы не извинялись.
– Хорошо! – он остановился и, поймав мой взгляд, сухо и отрывисто произнес: – я был неправ относительно вас и ваших намерений. Простите меня, Лидия Гавриловна.
Я, пряча улыбку, вдоволь насладилась взглядом черных глаз, в которых и правда было что-то похожее на раскаяние, и потом только великодушно кивнула:
– Я принимаю ваши извинения, Евгений Иванович. Простите и вы меня за некоторое предубеждение к вам.
Потом мы снова шли молча – я прятала довольную улыбку и думала о том, что прогулка вышла куда занятней, чем я ожидала. Но Ильицкий, кажется, думал о другом:
– Вы ничего не знаете о русских. Елизар Николаич служил Эйвазовым больше тридцать лет, – продолжил он ранее начатую тему, – он начинал лакеем еще в доме отца Максима Петровича. Он верен был Эйвазову, в конце концов! До последнего дня верен и продаться не мог, что бы вы там себе ни думали.
– А вы уверены, что в свидетели Максим Петрович призвал именно дворецкого? – уточнила я.
– Да, его фамилию я знаю – она была среди подписей.
– Значит, Елизар Николаевич тридцать лет верой и правдой служил Эйвазову, а тот даже десятирублевой бумажкой не одарил его по завещанию? И ваш Елизар, видимо, это понимал, когда подписывал бумагу.
Я снова взглянула на Ильицкого – он морщился еще больше, понимая, похоже, что дворецкий вполне мог затаить обиду на хозяина. А обиженного человека подкупить и спровоцировать на подлость куда проще.
– А лакеев я даже в расчет не беру, – безжалостно продолжала я, – они люди подневольные, из крепостных, у таких в сознании глубоко сидит поступать так, как велит начальство. Дворецкий Елизар в нашем случае.
– Бред какой-то… – отозвался на это Ильицкий, хотя по лицу его было заметно, что он как минимум задумался над моим «бредом». – В любом случае, кроме свидетелей нужно подкупить еще и нотариуса, который находится в Пскове. Встретиться с ним могли только после смерти Эйвазова, а Лиза в эти дни из комнаты-то практически не выходила, не только не ездила в город. А кто мог этим заниматься, кроме нее?
Ее любовник, например, – подумала я промолчав. – Который рассчитывал после жениться на ней и завладеть огромным состоянием. А организация похорон, предполагающая частые поездки в Псков, могла быть лишь прикрытием для того, чтобы договориться обо всем с нотариусом…
Вслух я, разумеется, ничего не сказала, но это и без того висело в воздухе.
– Здесь нужно спуститься с дороги, – вспомнила я, увидев, что мы подошли к примеченной мною сосне.
Еще пара минут скорого шага по знакомой мне тропке, и перед глазами показалась покосившаяся черная изба, так испугавшая нас с Натали в первый раз. Она и сейчас выглядела непривлекательно: вид ее заставил меня поежиться. Однако то, как уверенно шагал к ней Евгений Иванович, придало сил.
– Снова будете ломать дверь? – уточнила я, встав за его плечом.
Но мгновением позже отметила, что дверь и не предполагала наличия замка – запиралась лишь на деревянный засов, который легко можно было отодвинуть – что Ильицкий и проделал.
Внутри царил полумрак, который рассеивал лишь слабый свет из запыленного окна и открытой двери. Копошились мыши, которых оказалось здесь никак не меньше десятка – все рассажены по деревянным и металлическим клеткам. Пока Ильицкий рассматривал жертвенный стол у окна, я наклонилась над клетками и отметила, что в них довольно чисто, у мышей налита вода и насыпано зерно.
Кто-то был здесь очень недавно, а Лизавета никуда из дома не выходила – это точно: после смерти Максима Петровича я отслеживала каждое ее перемещение по усадьбе.
Я нахмурилась, потому как осознание того факта, что у Эйвазовой есть помощник, мне не нравилось. И с облегчением отринула мысль, что этим помощником является Ильицкий – слишком растерянным был его взгляд, блуждающий по столу с начертанными мелом символами.
Или он растерялся, увидев плащ?
Вспомнив о плаще, я прошла вперед: он уже не лежал, наброшенный на кресло, а висел на гвозде, вбитом в стену – действительно, именно на него и смотрел Ильицкий со смесью недовольства и непонимания во взгляде.
Без слов сняв со стены плащ, я расправила его на том же столе и сразу увидела ярлык фирмы-изготовителя – «Сиже». Плащи этой марки, очень модной в Петербурге, дорогой и даже щегольской, носили князь Орлов и… Андрей. Я знала это наверняка, так как успела тайком рассмотреть ярлычки на плащах всех мужчин в доме. Ильицкий в дождь накидывал поверх сюртука шинель, а Вася носил туалеты куда более провинциальные по выкройкам и расцветкам.
