Архипелаг ГУЛаг - страница 266
Вот по рассказу А. Ю. Сузи несколько картинок со 2-го (штрафного) Кривощекинского лагпункта Новосиблага. Жизнь в громадных (на 500 человек) полутёмных землянках, вкопанных в землю на полтора метра. Начальство не вмешивается в жизнь зоны (уже ни лозунгов, ни лекций). Засилие блатарей и малолеток. На работу почти не выводят. Соответствующее и питание. Зато избыток времени.
Вот несут из хлеборезки под конвоем своих бригадников хлебный ящик. Перед самым ящиком малолетки затевают мнимую драку, толкают друг друга и опрокидывают ящик. Бригадники бросаются поднимать пайки с земли. Из двадцати они успевают подхватить только четырнадцать. "Дравшихся" малолеток уже и помина нет.
Столовая на этом лагпункте - досчатая пристройка, негодная сибирской зимой. Баланду и пайку надо донести по морозу от кухни до землянки - метров 150. Для стариков-инвалидов это - опасная тяжелая операция. Пайка всунута глубоко за пазуху, мерзнущие руки вцепились в котелок. Но внезапно, с бесовской быстротой, налетают со стороны двое-трое малолеток. Они сбивают старика с ног, в шесть рук его обшаривают и уносятся вихрем. Пайка отобрана, баланда пролилась, валяется пустой котелок, старик силится подняться на колени. (А другие зэки видят - и спешат обойти опасное место, спешат свою-то пайку донести до землянки.) Чем слабей жертва - тем беспощаднее малолетки. Вот у совсем слабого старика отнимают пайку в открытую, рвут из пальцев. Старик плачет, умоляет отдать: "Я с голоду умру!" - "А тебе и всё равно скоро подыхать, какая разница!" - Вот наладились малолетки нападать на инвалидов в пустом холодном помещении перед кухней, где вечно снует народ. Шайка валит жертву на землю, садится на руки, на ноги, на голову, обшаривая все карманы, берут махорку, деньги и исчезают.
Крупный крепкий латыш Мартинсон имеет неосторожность появиться в зоне в кожаных коричневых шнуровых высоких сапогах английского летчика, зашнурованных через крючки на высоту всей голени. Он даже на ночь не снимает их с ног. И он уверен в своей силе. Но вот его подстерегают чуть прилегшим на помост в столовой, на него мгновенно налетает шайка и так же мгновенно улетает - и сапог нет! Все шнурки перерезаны и сапоги сдёрнуты. Искать? Куда там! Сейчас же через надзирателя (!) сапоги отправляют за зону и там продают за высокую цену. (Чего только не сплавляют малолетки за зону! Всякий раз, когда, пожалев их юность, лагерное начальство даёт им чуть получшее обувку или одёжу, или какие-нибудь жалкие лепешки матрасов, отобранные от Пятьдесят Восьмой, - в несколько дней это всё загоняется за махорку вольным, а малолетки снова ходят в продранном и спят на голых нарах.)
Довольно неосторожному вольняшке зайти в зону с собакой и на миг отвернуться - шкуру своей собаки к вечеру он может купить за зоной: собака вмиг отманена, зарезана, ободрана и испечена.
Краше нет воровства и разбоя! - они и кормят, они и веселы. Но и простая разминка, бескорыстная забава и беготня нужны молодому телу. Если уж дали им молотки сколачивать снарядные ящики, - они машут ими непрестанно и с удовольствием (даже девочки) вколачивают гвозди во что попало, в столы, в стены, во пни. Они постоянно борются друг с другом - и не для того только, чтоб опрокинуть хлебный ящик, они и действительно борются и бегают друг за другом по нарам и по проходам. Нужды нет, что они бегут по ногам, по вещам, что-то опрокинули, что-то испачкали, кого-то разбудили, кого-то сшибли они играют!
Так играют и всякие дети, но на обычных детей есть всё же родители (в нашу эпоху - не более, чем "всё же"), есть какая-то управа, их можно остановить, пронять, наказать, отправить в другое место, - в лагере это всё невозможно. Пронять малолеток словами - просто нельзя, человеческая речь вырабатывалась не для них, их уши не впускают ничего, не нужного им. Раздраженные старики начинают одергивать их руками - малолетки забрасывают стариков тяжелыми предметами. В чем не находят малолетки забавы! - схватить у инвалида гимнастерку и играть в перекидашки - заставить его бегать как ровесника. Он обиделся, ушел? - так он её и не увидит! продали за зону и прокурили! (Теперь к нему же и подойдут невинно: "Папаша, дай закурить! Да ладно, не сердись. Чего ж ты ушел, не ловил?").
Взрослым людям, отцам и дедам, эти буйные забавы малолеток в лагерной тесноте может быть надсаднее и оскорбительнее, чем их разбой и голодная жадность. Это оказывается одним из самых чувствительных унижений: пожилому человеку быть приравненным к пацану, да если бы на равных! - нет, отданным на произвол пацанов.
Малолетки безумышленны, они вовсе не думают оскорбить, они не притворяются: они действительно никого за людей не считают, кроме себя и старших воров! Они так ухватили мир! - и теперь держатся за это. Вот при съёме с работы они вбиваются в колонну взрослых зэков, измученных, еле стоящих, погрузившихся в какое-то оцепенение или в воспоминания. Малолетки расталкивают колонну не потому, что им надо стать первыми - это ничего не даёт, а просто так, для забавы. Они шумно разговаривают, постоянно всуе поминают Пушкина ("Пушкин взял", "Пушкин съел"), матерятся в Бога, в Христа и в Богородицу, выкрикивают любую брань о половых извращениях, никак не стесняясь пожилых женщин, стоящих тут, а тем более молодых. За короткое лагерное время они достигли высочайшей свободы от общества! - Во время долгих проверок в зоне малолетки гоняются друг за другом, торпедируя толпу, валя одних людей на других ("Что, мужик, на дороге стал?"), или бегают друг за другом вокруг человека как вокруг дерева, тем удобнее дерева, что еще можно им заслоняться, дергать, шатать, рвать в разные стороны.
