De Secreto / О Секрете - страница 215
Читатели «Одного дня Ивана Денисовича», наверное, помнят, как главный герой рассказа Иван Шухов, почувствовав себя плохо, бросился утром до развода в медсанчасть к дежурному фельдшеру, но освобождения от работы не получил.
В описании этого эпизода А.И. Солженицын допустил по крайней мере две неточности. Прежде всего речь идёт о ст. 31 Положения об особых лагерях, которая гласила: «Заключённым разрешается: а) посещать в условленные часы под наблюдением надзирателя бытовые и медико-санитарные учреждения». Следовательно, Иван Шухов не мог сам обратиться в медсанчасть, туда его мог привести только надзиратель. Во-вторых, А.И. Солженицын упустил из вида ст. 77: «Освобождение от работ по болезни производится вольнонаёмный врачом или начальником санчасти». Это значит, что обращение И. Шухова к фельдшеру даже при содействии надзирателя не имела смысла.
На это можно сказать, что за время пребывания в лагере сам А.И. Солженицын не обращался в медсанчасть и мог не знать указанных правил. Однако 29 января он все-таки лёг в больницу: «Едва раскрыли бараки, я показался врачам и меня назначили на операцию». Из этого явствует, что если бы Александр Исаевич обращался к врачам, то его должен был привести к ним надзиратель. И если его не только освободили от работы, но и положили в больницу, то только по решению начальника санчасти.
Объясняя это, А.И. Солженицын писал в «Архипелаге»: «Болезнь моя не была неожиданностью, много лет была у меня одна опухоль, которая по сути дела не тревожила, и я относился к ней беспечно, а лучше было бы, если бы я побеспокоился раньше. Но с лета прошлого года она стала расти быстрее. Я всё думал, что обойдётся, что если операция окажется необходимой, то сделаю её после окончания срока, и только в январе она стала расти столь быстро, что откладывать дальше было опасно. В последних числах января я лёг в больницу».
«Я, — писал он, — лежу в больнице среди раненых, калеченных в ту кровавую ночь. Есть избитые надзиратели до кровавого месива — им не на чем лежать, всё ободрано».
По словам А.И. Солженицына, госпитализировали его 29 января, 12 февраля сделали операцию, 26 февраля выписали из больницы. 1 марта Александр Исаевич писал домой, что «рана уже зажила, что ходит он нормально и что через неделю, если его не переведут в другое место, выйдет на работу». Таким образом, Александр Исаевич лёг в больницу 29 января, а вернулся к работе не ранее 8 марта; итого 40 дней — 14 до операции и 26 дней после.
Первый вопрос, который возникает при обращении к этой истории: что делал А.И. Солженицын в больнице с 29 января по 12 февраля? Неужели две недели ушли на подготовку к операции? Конечно, нет. Вся подготовка могла заключаться в сдаче необходимых анализов (что, кстати, можно было сделать и амбулаторно) и вряд ли требовала более одного-двух дней. Что же Александр Исаевич делал в больнице остальные 12–13 дней?
«Как раз накануне назначенной мне операции, — писал А.И. Солженицын, — арестовали и хирурга Янченко, тоже увели в тюрьму». Между тем С. Бадаш поставил под сомнение это утверждение. «Вы пишете, что Вас должен был оперировать врач Янченко, тогда как единственным хирургом в Экибастузе был врач из Минска, из давно обрусевшей немецкой семьи, Макс Григорьевич Петцольд».
И в том случае, если Янченко всё-таки был хирургом, и в том случае, если в больнице был только один хирург М.Г. Петцольд, версия А.И. Солженицына, будто бы он ожидал операции в больнице из-за отсутствия хирурга, не выдерживает критики: хирурга можно было бы подождать не в больнице, а в бараке.
Поразительно и другое. «Через несколько дней, — пишет со слов А.И. Солженицына Л.И. Сараскина, — в больницу доставили другого хирурга, тоже зэка, немца Карла Фёдоровича Дониса, и 12 февраля он сделал операцию».
Можно было бы допустить, что он был «доставлен» или для того, чтобы заменить арестованного Янченко, или же для помощи М.Г. Петцольду, но вот что писал А.И. Солженицын: «Я лежу в послеоперационной. В палате я один». И в другом месте: «В той самой послеоперационной, откуда ушёл на смерть Корнфельд, я пролежал долго и всё один». Но почему один? По одной версии: «такая заваруха, что никого не кладут, замерла больница». По другой версии: оказывается, «из-за ареста хирурга операции остановились».
И одно объяснение и другое имеют надуманный характер.
Если принять первую версию, возникает вопрос: а куда делись те, кто пострадал 21 января? Если принять вторую версию, то остается непонятным, почему не оперировал М.Г. Петцольд и почему после 12 февраля ничего не делал К.Ф. Донис.
Неужели К.Ф. Донис был «доставлен» только для того, чтобы прооперировать А.И. Солженицына? Какое же нужно было занимать в лагере положение, чтобы хирурга пригласили из другого лагеря только для операции ему одному, оставив без медицинской помощи «раненых» и «искалеченных в ту кровавую ночь», «избитых до кровавого месива» надзирателей, которым «не на чем» было даже «лежать, всё ободрано».
Вызывает удивление и другое. Если К.Ф. Донис был приглашен только для операции А.И. Солженицыну, что он делал в лагере до 19 февраля, когда его то ли вернули в прежний лагерь, то ли отправили ещё куда-то? Неужели его держали в лагерной больнице, чтобы он наблюдал за прооперированным им А.И. Солженицыным? Не слишком ли большая честь для простого зэка?
Сам А.И. Солженицын приложил усилия, чтобы убедить читателей, что у него была очень непростая операция. «После операции, — вспоминал А.И. Солженицын, — я лежу в хирургической палате лагерной больницы. Я не могу пошевелиться, мне жарко и знобко». По его словам, даже через неделю после операции, 19 февраля, он лежал «с незажившими швами» и «едва мог ноги спускать с кровати».
