Большая пайка (Часть первая) - страница 45
– Не беспокойся, не беспокойся, – успокаивающей скороговоркой затараторил Петр. – Все в норме, Жанна внутри, она дело знает. Сейчас всех разведут...
– А кто разрешил снимать? – не унимался Платон. – Кто эти люди? Ты же мне говорил, что контролируешь прессу. Пусть немедленно прекратят!
– Не беспокойся, – продолжал утихомиривать его Петр. – Это мои люди, они ничего лишнего никуда не дадут. Внутри, – он махнул рукой в сторону "России", – все совершенно нормально. Сцена готова, фонограммы в порядке, я сам проверял, банкетный зал, ну все совершенно...
– Платон, здравствуй, – тихо сказал Терьян.
Платон резко повернулся.
– Сережка, – сказал он, широко улыбаясь, – хорошо, что ты приехал. Мы обязательно должны поговорить. Только не сейчас, ты ведь не торопишься? Тогда попозже, или позвони мне завтра. – И Платон исчез в дверях концертного зала.
Терьян зашел в вестибюль вслед за стайкой девиц из "Икаруса". Вопреки заверениям Петра, порядка внутри не наблюдалось, напротив – происходящее напомнило Сергею сцену из какого-то фильма про фашистские зверства. Собаки, по-прежнему с трудом удерживаемые хозяевами, образовали живой коридор, по которому, повизгивая и с ужасом озираясь по сторонам, пробиралась кучка невероятно красивых, но насмерть перепуганных девушек. Псы рвались с поводков: флегматичные лабрадоры, ушастые кокеры, интеллигентные борзые, даже декоративные пудели. Предупреждающе рычал темно-коричневый доберман.
– Не бежать! Не оглядываться! На собак не смотреть! Не отставать! – гремел низкий женский голос, принадлежавший тетке с жиденькими, растрепанными волосами неопределенного цвета, которая сжимала в руке ворох бумаг. – Хозяева, внимание! Первая пятерка по списку проходит по маршруту номер один и занимает помещения с номерами четыре и шесть. Повторяю – только первая пятерка, маршрут номер один, помещения четыре и шесть. Первая пятерка, пошла, вторая пятерка – приготовиться! Кому говорю – не отставать!
– Это Жанна, – сказал Терьяну Виктор. – Говорят, первая собачница в Москве. Всех этих барбосов она нашла.
В зале Сергей увидел Мусу, который, озираясь по сторонам, пытался отбиться от модно одетой женщины лет сорока пяти.
– Вы мне объясните, – напирала на него женщина. – Девочки сейчас разворачиваются и уходят. Мало того, что вы их затравили собаками, так еще и все помещения за сценой заняты. А переодеваться им где? Мы сию минуту уезжаем, имейте в виду. Можете сами своих зверюг показывать.
Наконец Мусе попался на глаза Петр.
– Где тебя носит?! – взревел разъяренный Муса. – Иди сюда! Вот объясни – где девочкам переодеваться. Только не мне объясняй, а Веронике Леонидовне. И еще, – он поманил Петра рукой и сказал ему тихо, так, что слышал только Терьян, – делай, что хочешь, но если хоть одна из них уедет, я тебе ноги повыдергиваю. Ты знаешь, сколько бабок за них уплачено?
Петр обаятельно заулыбался и, ухватив Веронику Леонидовну за локоть, потащил ее куда-то в сторону сцены. Сергею показалось, что они изображают какой-то сложный танец, потому что время от времени Петр хватал Веронику Леонидовну руками, после чего они начинали поворачиваться на месте, сходились, расходились, снова сходились, затем дама вырывалась, и все начиналось сначала. Потом Петр, приложив руки ко рту, что-то прокричал. Тут же со сцены побежали люди, таща в сторону директорской ложи ярко-синее полотнище. Через несколько минут ложа была полностью скрыта от посторонних глаз, и, по команде Вероники Леонидовны, к ней потянулись девицы. Сергей стал рассматривать зал.
Огромная сцена была полностью затянута чем-то синим, и на этом заднике вопияло уже знакомое Сергею слово "Гуманимал", написанное огромными буквами. Справа стояло что-то вроде трибуны, ослепительно белого цвета. На трибуне лежал большой деревянный молоток. Слева на треножнике возвышалась прямоугольная сине-белая доска с надписью "Инфокар" и непонятной эмблемой – двумя дугами, заключенными в квадрат. Издали эта эмблема напоминала широко открытый от удивления глаз. У задника копошилось около десятка человек, которые что-то подтягивали и прибивали. Из-за кулис доносились рычание и лай.
Через минуту на сцене возникли оживленно жестикулирующие Платон и Петр. Сергею не было слышно слов, но по косвенным признакам он понял, что Платон продолжает разбор полетов, а Петр пытается отбиваться. Рядом с Сергеем кто-то шумно упал в кресло. Сергей повернул голову и увидел Мусу.
– Что-то у вас здесь шумновато, – сказал Терьян.
– То ли еще будет, – загадочно ответил Муса. – Я Платону говорил, чтобы он с этим кретином не связывался. Пока он нам небо в алмазах разрисовывал – из конторы не вылезал. А как деньги дали, так его и не найдешь. Сегодня договорились, что в десять утра встречаемся здесь. Я, как дурак, приехал – все закрыто, ни одной живой души. Я к директору – он вообще не в курсе, что мы что-то устраиваем. Кто, говорит, разрешил, да где согласование с Моссоветом, все такое. Нас в зал только к часу пустили, и то потому, что Платон вмешался. А это чудо-юдо появилось после обеда, как ни в чем не бывало. Тут еще собаки эти гребаные. Вроде все домашние, дрессированные, а гавкают, будто их на помойке нашли. С ведущим – целая история. Петя пообещал Платону, что аукцион будет вести сам Ширвиндт. Платон и спрашивает сегодня – где же Шурик? Петя начинает объяснять, что сегодня Шурик занят на репетиции или где-то там еще, а завтра как штык будет вести аукцион. И это при том, что Театр Сатиры на гастролях в ГДР и раньше чем на следующей неделе не вернется. Я бы на месте Тошки погнал этого деятеля в три шеи, чтоб духу его больше не было, так нет. Что он в нем нашел?..
