Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 80

около 4,500 столбцов (типов ответов), к которым добавляются около 1,000 демографическихпоказателей и десятки тысяч показателей, связанных с конкретными товарами и сконкретными видами медиа, которые люди «потребляют», – итого около 80,000показателей каждые полгода! Эти данные самым рутинным образом постоянноиспользуются для планирования размещения рекламы. Естественно, лишь мизернаячасть их реально влияет на решение конкретной задачи – но я сейчас не об этом(как и не о способах обработки таких данных), а лишь о том, что их много, хотяизвестно, что люди просто не в состоянии оперировать в своем сознании более чем6-7 параметрами. В результате гуманитарии просто-напросто все время говорят оразных вещах; споры между ними, как правило, бессмысленны именно поэтому. Одинначинает об одном, а другой возражает о другом (если это не касается, конечно,простых вещей типа даты битвы).

4. При рассмотрении точности измерения вшироком контексте (см. часть 2) возникает интереснейшая и малоизученная,насколько я знаю, проблема: точность измерений, в целом, повысилась везде (втехнике куда больше, чем в социальной сфере, но и в ней она несопоставимо выше,чем, скажем 100 лет назад), но требования к точности чего бы то ни было состороны индивидуума остались практически без изменений. Как опаздывали люди насвидания – так и опаздывают, несмотря на указание точного времени на любом издесятков приборов в каждый данный момент. Как не могли планировать времявыполнения проектов и свое собственное время – так и не могут (эффект такназываемого «заблуждения планирования», planning fallacy [9]), несмотря насверхразвитую теорию принятия решений и т.д. Как делали огромные ошибки приопределении цены или рисков – так и продолжают делать, несмотря на возможностьсмотреть на биржевые цены на ручных часах. Вероятно, именно это обстоятельство– фундаментальное противоречие между формальным техническим прогрессом ичрезвычайно консервативной человеческой психикой, устойчивой к любым попыткамизменения, – и есть одно из оснований существования гигантской третьейкультуры, которая, грубо говоря, вместо того чтобы давать и уму и сердцу, недает ни тому ни другому (точнее, дает – но не то).

Не похоже, что хотя бы одно изперечисленных противоречий (а их на самом деле больше) куда-то исчезнет вобозримом будущем, и в этом смысле перспективы приближения социальных наук ккультуре-2, насколько я могу судить, остаются очень призрачными. Проблема, какпредставляется, не в этом довольно очевидном факте, а в том, что он практическиигнорируется – то, что по своей природе является зыбким и неустойчивым, сплошьи рядом выдается за надежное и «научное». Поясняющим примерам посвященазаключительная, четвертая, часть статьи.

Культура умеет много гитик

Здесь будет кратко рассмотрено нескольковидов деятельности, находящихся на разном расстоянии от культур-1 и -2 на рис. 1.

1. Совсем близко к культуре-1находится литературная критика (на основе [5]). Говоря по-простому, критика –это отражение мнения некоего человека о писателе или о каком-то произведении,иногда – о целой группе или о периоде, то есть дело чисто субъективное. С однойстороны, критика взывает к эмоциям, а эмоции – вещи не обсуждаемые (нетаргумента против «мне не нравится»). С другой – онa пытается нащупать что-торациональное, обобщенное, поставить писателя или произведение в какой-то ряд,построить какую-то систему. Но чем больше оно это делает, тем ближе становитсяк литературоведению. А литературоведение, в свою очередь, называет себя уженаукой. Причем наукой весьма своеобразной – вот тут, например(http://en.wikipedia.org/wiki/Literary_theory), насчитывается 23 «школы теориилитературы». Там же отмечается, что «один из фундаментальных вопросовлитературной теории – вопрос о том, "что есть литература"...».Отдельные теории различны не только по их методам и заключениям, но даже потому, как они определяют «текст».

«Теоретическое осмысление» литературногопроцесса превращается, по сути, почти в такое же субъективное занятие, как инаписание собственно литературных текстов, но без их непосредственногообращения к «наивному читателю», на которого, по идее, рассчитана сама по себелитература, и без претензий «научности», которые литература, естественно, и неимеет. И в этом отношении вступать в какие-то дискуссии с другими критиками илилитературоведами относительно «правильного» или «неправильного» пониманияпроизведений искусства – вещь бессмысленная и бесперспективная. Жаркие споры настраницах журналов или в интернете никакой прикладной цели, кроме, возможно,написания диссертаций для очень малого числа участников или просто получениягонорара, не преследуют. Нацеленности на поиск «истины» в них также абсолютнонет, ибо и истины в искусстве быть не может. А все, что есть, – способполучения удовольствия от высказывания своего мнения, освобождения отнапряжения, вызванного чтением, и т.д. Возможно, на более скрытом уровнекритика есть также способ привлечения сексуальных партнеров путем демонстрациисвоего ума, интеллекта и пр. – вполне оправданная цель; но все это страшнодалеко от культуры-2.

У критики есть и социальная роль – именноона, формируя некий классический канон, дает рекомендации о том, что должнычитать молодые люди, чтобы «считаться культурными»; что необходимо для«патриотического», а что – для «общегуманного» мироощущения, и т.д. Но и в этойсвоей «рациональной» роли она остается абсолютно уязвимой и далекой от научныхидеалов: политически, корпус «классики» сплошь и рядом есть дитя текущей