Страницы Миллбурнского клуба, 5 - страница 88
утка, значит, это и есть утка. Поговорка оказалась обманом. Леня одевался, каквсе, говорил, как все, но в нем все равно видели иностранца. Каждый раз припокупке билета в музей или театр повторялся примерно один и тот же диалог:– Девушка, один билет, пожалуйста.
– Двести рублей.
– Почему двести, девушка? Билет стоитдвадцать рублей.
– С иностранцев двести.
– Откуда вы знаете, что я иностранец? –обижался Леня.
На этот вопрос он ни разу не получилответа. Девушка, глядя в сторону, говорила с холодным отвращением:
– Гражданин, будете брать билет или нет?Если не будете, отойдите от кассы и не мешайте другим. Следующий!
Мучимый непостижимой загадкой, Леняобратился за разъяснением к одному из своих двоюродных друзей, МитрофануШварцману. Митрофан был вдумчивый матерщинник и философ, который не оставлялвопросов без ответа. Он подумал и сказал:
– Повтори точно, как ты просил билет.
– Девушка, один билет, пожалуйста, –повторил Леня.
– Все понятно: ты м***ло, – поставилдиагноз двоюродный Митрофан. – Забудь эти свои «спасибо» и «пожалуйста». Нашилюди так не говорят. Это всё – ваши американские лицемерные деепричастия.
– Не деепричастия, а вводные слова, –поправил Леня.
– Вводи их себе в ж***у, – посоветовалМитрофан. – А у нас говори, как все.
– Как? Просто сказать – «один билет», и все?Без «пожалуйста»?
– «Билет» тоже не надо говорить. Она и такзнает, что ты покупаешь билет, а не гондон. Скажи коротко: «один». Понял?
В другой раз Леня последовал инструкциисвоего друга, но это не помогло. За исключением первой фразы, которая, посовету Митрофана, состояла из слова «один», весь диалог с кассиршей повторилсяслово в слово:
– Один.
– Двести рублей.
– Почему двести?
– С иностранцев двести.
И так далее. В отчаянии Леня снова позвонилМитрофану. На этот раз Митрофан думал еще дольше. Наконец, он сказал:
– Вспомни: ты улыбался, когда просил билет?
– Наверно, улыбался. Что она мне – враг?
– Ну конечно, – сказал Митрофан. – Я былправ: ты м***ло. Это известно, что пиндосы все время улыбаются своимифальшивыми улыбками. Но мы не пиндосы. У нас люди прямые и искренние. Они зряулыбаться не будут. Я, например, могу улыбнуться девушке, только если ясобираюсь ее трахнуть.
Теперь, вооруженный знанием местныхобычаев, Леня отправился в заветную Третьяковку. Он подошел к кассе, швырнул наприлавок двадцать рублей и сказал сквозь зубы, вкладывая в свои слова как можнобольше ненависти:
– Один.
– Двести рублей, – сказала девушка. – Синостранцев двести.
– Что-о? – взревел вежливый Леня, длякоторого рушилась его последняя надежда. – Я, б*я, покажу тебе, какой яиностранец!
Девушка побледнела.
– Ох, извините, пожалуйста, – замурлыкалаона с милой улыбкой. – Знаете, мне показалось, что у вас взгляд какой-то такой…не наш. Теперь я вижу, что ошиблась. Двадцать рублей, пожалуйста.
Вечером Леня праздновал победу в кругусвоих новых друзей.
– Ты молодец, – говорил пьяный Митрофан,хлопая Леню по затылку. – Ты наш. Хороший парень, хоть и пиндос. Давай еще поодной, под осетринку. Осетринка – класс, особенно с хреном. У вас в Америкетакую хрен купишь.
На следующий день у Лени заболел живот.Сначала чуть-чуть, потом сильнее. К вечеру стало совсем плохо. Всю ночь Ленюрвало. Наутро Митрофан отвез его в поликлинику.
– Смотри не проболтайся, что ты иностранец,– по дороге наставлял он Леню. – Три шкуры сдерут. Дай им мой адрес, скажи, чтозабыл паспорт дома, и работай под своего, понял?
Унылая блондинка в регистратуре поликлиникизадала Лене два десятка вопросов, на которые он ответил с безукоризненнойточностью. Под конец она спросила:
– Какой у вас рост?
На что Леня гордо сказал:
– Пять футов семь дюймов.
Он был горд не своим ростом, а знаниемнастоящих русских слов. Не то что какой-нибудь полуграмотный иммигрант,который, конечно же, сказал бы «пять фитов и семь инчей», что сразу бы выдало внем иностранца.
– Чего, чего? – переспросила регистраторша.
– Пять футов семь дюймов, – повторил Леняна правильном русском языке.
Лицо регистраторши выразило испуг ирастерянность. Она сказала:
– Посидите минуточку.
Она ушла и вскоре вернулась в сопровождениикрупного мужчины с руководящим лицом и при галстуке.
– Господин Шпульман? – сказал мужчина,обращаясь к Лене ласково, как к больному. – Очень приятно. Какое у васпостоянное место жительства?
– Москва, – соврал Леня и без запинкиназвал адрес своего друга Митрофана.
– Ну хорошо, допустим. А какой у вас рост?
– Пять футов семь дюймов.
– Так, так. Посидите минуточку.
Руководящий мужчина вернулся к себе вкабинет, оставив Леню в приемной ждать врача. Спустя десять минут в приемнуювошли двое в форме полицейских. Ленин папа рассказывал, что в прежние временаони назывались милиционерами. Как они теперь называются, папа не знал, носоветовал Лене на всякий случай держаться от них подальше.
– Этот? – спросил один из милиционеров,показывая на Леню.
– Этот, – подтвердила регистраторша.
– Ага. Ну, здравствуйте, гражданинШпулькин.
– Здравствуйте, – сказал Леня, не понимая,почему в России людей лечит полиция.
– Попрошу с нами в отделение.
– У меня болит живот, – пожаловался Леня.
– Ничего, у нас быстро пройдет, – заверилимилиционеры.
В отделении пахло человеческими испарениямии еще чем-то прелым, похожим на осетрину, которой угощал Леню Митрофан. Ленюусадили на стул, обитый потрескавшейся черной кожей, из-под которой выбиваласьвата. Один из милиционеров, тот, который постарше, сел за стол напротив и
