Почти касаясь - страница 71

За столом стало тихо, и я чувствовала, что все на меня смотрят.

– Не совсем. У него было какое-то иммунное заболевание или иммунодефицит, так что он был действительно очень чувствителен к микробам окружающей среды или людей. У меня же просто аллергия, как на арахисовое масло или на яйца. Просто реагирую я на клетки кожи других людей.

– Поразительно, – удивилась Дебора, отпивая кофе. – Так что это означает?

– На самом деле именно то, что вы сказали. Мне нельзя соприкасаться с кожей другого человека. – Я посмотрела на Эрика и тут же зарделась, надеясь, что он не заметил. – Я покрываюсь жуткой сыпью, и может случиться анафилактический шок.

– Боже мой. – Дебора приложила руку к груди, и я откусила кусочек пирога. – Бедная твоя мать.

На этих словах я вдохнула, и крошка попала мне не в то горло, из-за чего я сильно закашлялась. Из глаз потекли слезы, и я сделала глоток кофе.

Эрик вмешался.

– Мам, представляешь… Джубили нравится Эмили Дикинсон. Это же твоя любимая поэтесса, да?

Я посмотрела на него, пытаясь вложить во взгляд всю возможную благодарность за смену темы, как бы странно это ни выглядело.

– Да, одна из.

– Мама преподавала английский.

– И у нее это отлично получалось, – добавила Конни, а потом еще, уже тихо-тихо: – Жаль, что она это бросила.

Дебора укоризненно посмотрела на дочь.

– Что же, прекрасно, что женщина может прожить насыщенную и разностороннюю жизнь, Конни.

Я сунула кусочек корочки под стол, для собаки.

– Джубили – библиотекарь, – рассказал Эрик.

Я кашлянула.

– Всего лишь помощник.

– Восхитительно! Должно быть, ты любишь читать так же, как и я.

– Ты бы видела ее дом, – смеется Эрик. – Там камню негде упасть, повсюду книги.

– И какие у тебя любимые? Я вот недавно запоем читала Томаса Стернза Элиота. Такой интересный человек был.

– «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». – Я припомнила поэму начала девятнадцатого века, из курса американской литературы, который я проходила в Сети. Профессор крайне эмоционально говорил о ней, сжимая кулак, словно в подтверждение своих слов. Это не поэма о любви (сжатый кулак), но, скорее, поэма о стремлении (кулак). Элиот жаждет романтической любви, да. Но больше того он жаждет связи (кулак). Он хочет найти смысл (кулак) в своих бессмысленных, посвященных распитию чая, обыденных днях. – Вот она мне нравится.

Дебора наклонила голову, изучая меня.

– Да, – сказала она, и в глазах у нее засветилось тепло. – Мне тоже.

За столом повисла тишина, и было слышно только, как вилки скребут по тарелкам. Расслабленность завладела общим настроением. Семья. Общность. И хотя тут я чужая, я позволила себе отпустить момент и представить, что они – моя родня, медленно переводя взгляд с одного лица на другое, пока не дошла до Эрика.

Эрик.

Громовой голос вырвал меня из забытья.

– Ну что же, я пойду с тобой, когда под небом вечер стихнет.

Конни удивленно посмотрела на отца:

– Папа?

– О, Гэри, – захихикала Дебора. – Ну чего это ты. – Она повернулась к Конни: – Он просто цитировал поэму. Ту, Элиота.

– Но нам и вправду пора выдвигаться. Впереди долгий путь.

Все за столом зашумели, убираясь, выясняя, кто и что делает, а потом Дебора и Гэри надели пальто и шляпы и собрались уходить.

– Айжа, – позвал Эрик.

– Ой, не дергай его, мы по дороге заглянем и попрощаемся.

Когда они вернулись к входной двери, Конни сказала, что тоже уходит, и началась кадриль с объятиями. Я стояла поодаль, у кофейного столика без стекла, собака сидела у моих ног, чтобы никому не мешать. Дебора заполняла промежутки между «досвиданиями», «счастливогорождествами» и «люблютебями» банальной болтовней вроде: «А вы слышали о том, что на следующей неделе будет метель» и «Эрик, эти складные стулья отлично подошли для нашего семейного праздника. Так мило!».

В этот момент Конни засмеялась и пихнула локтем в бок Эрика.

А потом Дебора подошла ко мне, держа руки на виду.

– На этот раз никаких объятий, обещаю.

Я улыбнулась.

– Было очень приятно с тобой познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся?

– Было бы замечательно.

Когда все ушли, Эрик повернулся ко мне и пожал плечами, будто говоря: «Семья, что тут поделаешь». Я улыбнулась в ответ, но внутри все колотится, целая буря неожиданных чувств. Мы в комнате одни, и, хотя мы уже были наедине, теперь что-то изменилось. Сам воздух будто наэлектризован. Интересно, ему тоже так кажется? Если и так, вида он не подает.

– Ты еще голодная? Осталось немного индейки. И пирог.

– Вообще-то да. – У меня в животе заурчало, пирогом я явно не наелась. – Можно немного индейки?

Я пошла за ним на кухню, собака последовала за нами, и Эрик начал доставать все из холодильника.

– Кажется, твоя мама довольно милая, – заметила я, пока он накладывал индейку, орудуя двумя вил-ками.

– Ага. Но Конни этого не говори.

– Они не ладят?

– Знаешь, обычные отношения матери и дочери.

Он замолчал, вилки замерли в воздухе.

– Боже, я такой кретин. Прости, пожалуйста. Твоя мама только что… и я…

– Все в порядке. Правда.

Впрочем, в горле у меня все равно встал ком. Я заморгала, чтобы не заплакать. Я много о ней думала после разговора с Эриком, и мне пришло в голову, что, может, моя ненависть к ней была просто обычной подростковой обидой. И у меня не было возможности ее перерасти. И ей я не дала возможности все исправить. Я думала о всех тех разах, когда она приглашала меня к себе, на Лонг-Айленд, и о той грусти, что звучала у нее в голосе, когда я отказывалась. Но, боже, все было связано с ней. И это так раздражало.