Рук - страница 40

Я всё ещё восхищаюсь уличными торговцами. Моя кровь по-прежнему гудит от восторга каждый раз, когда я иду по Бродвею. Внутри меня по-прежнему растёт гордость, когда я поднимаю глаза на высоту Эмпайр-Стейт Билдинг. И каждый раз, когда я прохожу через двери музея, моё сердце пропускает удар.

Ещё рано. Моё тело немыслимо болит от того, как Рук изгибал меня в миллионе разных поз, пока мы занимались сексом прошлой ночью. Каждый раз, когда ноют мышцы, это самое прекрасное напоминание о часах, которые мы провели вместе. Я не хотела идти на работу. Я бы с радостью осталась в постели и позволила бы ему остаток дня исследовать и использовать моё тело так, как он посчитает нужным, но у него была встреча, которую, видимо, он не мог пропустить.

Единственные другие люди, которые уже работают в музее, это охранники. Аманда, женщина около сорока лет, которая работает в музее практически столько же, сколько и я, проверяет мою сумочку у входной двери.

— Хорошая работа, мисс Коннор, — говорит она мне. — Никакого оружия. Никаких бомб. Никакого лака для волос. Можете идти.

Она говорит одно и то же каждый раз, когда проверяет мою сумку, и я всегда притворяюсь, что смеюсь, хоть эта шарада длится уже несколько лет. Я знаю наверняка, она говорит одно и то же каждой сотруднице, которая здесь работает. Я беру у неё свою сумку и прохожу в главный холл музея, но я делаю всего три или четыре шага, прежде чем резко останавливаюсь.

Рождественская ёлка.

Я всегда ошеломлена, когда вижу её в первый раз. Я понятия не имела, что её установят так рано в этом году. Я стою в удивлении, разглядывая высокие, пышные ветви и медленно мигающие бледно-золотистые огоньки. Мои чувства переполняет насыщенный запах сосны, и внезапно мои глаза наполняются слезами. Рождественское время. Как и у любого другого шестилетнего ребёнка, декабрь был любимым временем года Кристофера. Мы с Эндрю перебарщивали, украшая дом, покрывая каждый дюйм остролистом и венками, статуэтками щелкунчика и искусственным снегом из банки. С тех пор, как умер Кристофер, Рождество кажется ножом, воткнутым глубоко мне в спину. В это время года семьи повсюду, ходят по магазинам, едят в ресторанах, навещают тёть и дядь, мам и пап, катаются на коньках в Рокфеллеровском центре, стоят в очереди на сеанс «Короля Льва». Ненавижу это.

— Прекрасно, разве нет? — кричит позади меня Аманда. — В этом году они потрудились на славу.

— Да, — тихо говорю я. — Очень мило.

Я спешу в свой кабинет, держа сумочку так крепко, что не чувствую руку.

*** 

Меня заполняют мысли о Кристофере, который бегал вокруг в носках и трусах, пока его плечи тряслись от молчаливого смеха, Эндрю бегал за ним, вытянув щекочущие пальцы, пытаясь собрать его в школу.

Прошлая ночь была блаженной. Целых двенадцать часов я не думала об аварии. Я не плавала в глубоком колодце боли, царапая стены, пытаясь за что-нибудь ухватиться, удержаться на плаву. Рук забрал всё это. Я никогда не думала, что это возможно. На мгновение он поднял меня. Его руки были на моём теле, его губы были на моей коже, я чувствовала его внутри себя... в эти моменты не было места ни для чего другого. Были только мы двое, призраки моего прошлого исчезли вдали, чудесным образом отсутствуя.

Но сейчас они вернулись снова, забираясь по краям моего разума. Кристофер ест свои хлопья на завтрак, играя со своими пластмассовыми динозаврами, за тем же столом сидим мы во время встречи книжного клуба. Кристофер сидит посреди лестницы, поёт песню, которую выучил в школе, пока я разбираю почту. Кристофер смотрит телевизор, раскрыв рот в тихой радости, ударяя ногами по основанию дивана. Кристофер пытается научить маленькую соседскую девочку произносить его имя на языке жестов. Каждый радостный момент — кинжал в моём сердце.

Я осторожно открываю верхний ящик своего стола, мои губы сжаты, я не могу дышать, пока достаю изнутри маленький конверт. Кажется, я откладывала это вечность, но сейчас я знаю, что не могу. Я должна встретиться с прошлым с поднятой головой, а это значит встретиться с Эндрю. У меня дрожат руки, пока я разрываю бумагу.

«Дорогая Саша,

Прошло много времени, я знаю. Прости, что держал дистанцию, но ты знаешь... Кажется, всё становится только хуже, когда мы разговариваем. Наверное, мне следовало позвонить с этими новостями, но я как всегда струсил. Надеюсь, ты меня простишь, но я просто не мог найти смелости сказать эти слова тебе вслух.

У нас с Ким родился ребёнок. Я могу представить, какие чувства вызывают у тебя эти новости, и мне жаль, правда. Я думал о том, чтобы утаить это и не рассказывать тебе совсем, но это казалось немного нечестным. В любом случае, мы назвали его Кристофер».

Я перестаю читать, бумага в моих руках ужасно дрожит. Они... что? Что они сделали, чёрт возьми? Угловатый почерк Эндрю расплывается, когда мои глаза наполняются слезами. У него родился ещё один сын? И он назвал его Кристофер? Какого чёрта?

«Я уже знаю, ты считаешь меня чудовищем. Но нам с Ким просто казалось, что это правильно. Я не пытаюсь заменить его, Саша. Я бы никогда не сделал этого...»

Это именно то, что делает этот придурок. Как он может этого не видеть? Как он может не видеть, что связаться с другой женщиной (которая очень похожа на меня), завести с этой женщиной ребёнка и назвать этого ребёнка в честь нашего мёртвого сына, выглядит, как попытка заменить его? Как он может быть таким слепым? Таким чертовски жестоким?