Рук - страница 41
«Уверен, маленькая часть тебя, может быть, глубоко внутри, будет облегчена услышать, что Кристофер не глухой. У нас было множество приёмов в больнице, и насколько врачи могут сказать в таком юном возрасте, его слух полностью функционирует. Он яркий, счастливый малыш, Саша. Он помог мне залечить раны прошлого. Со временем, может быть...»
Я сминаю бумагу и бросаю её через комнату. Пугающие, опасные образы затуманивают мое зрение. У меня возникает желание что-нибудь разбить, сделать кому-нибудь больно, сделать больно себе. Как он может так говорить? Как он может писать эти мысли на бумаге? Это намного хуже, чем говорить вслух, потому что ему пришлось использовать ручку, записать их, чтобы они существовали вечно. Он считает, я испытаю облегчение от того, что его новый сын не глухой? Это звучит так, будто я была разочарована, что наш сын был глухим. Его инвалидность никогда не была для меня причиной стыда или грусти. Это делало его особенным. Кристофера переполняло счастье, каждый день его жизни. Его никогда не сдерживал тот факт, что он был глухим. Я чувствую себя грязной внутри от того, что Эндрю вообще...
Кррррррэк!
Я замираю за столом. Громкий, резкий звук взрыва, который раздался только что, разрезав густую тишину музея, по-прежнему эхом раздаётся в коридорах прямо за моим кабинетом. Что это было?
Звук раздаётся снова, на этот раз громче.
КРРРРРРРЭККК!
Какого... какого чёрта прямо сейчас происходит?
Меня внезапно наполняет паника. Выстрел? Это действительно мог быть выстрел? Логическая, разумная часть моего мозга практически сразу отрицает эту возможность, и всё же остальная часть меня начинает дрожать. Выстрел. Кто-то выстрелил в музее. У кого-то здесь есть оружие. Почему? Зачем кому-то...
— Эй? Здесь кто-нибудь есть? — спрашивает глубокий, невнятный голос. Кому бы ни принадлежал этот голос, он не может быть далеко от двери моего кабинета. Как только музей открывается, в административной части здания очень хорошо слышен гомон из основных выставочных зон. Он такой громкий, что иногда едва слышно собственные мысли. Но прямо сейчас, когда до открытия музея был ещё час, можно услышать, как падает булавка. Звук ботинок медленно приближается по коридору за моим кабинетом и посылает по моему телу дрожь адреналина и тревоги.
— Эй? Если там кто-то есть...
Я задерживаю дыхание. Ни звука, ни звука, ни звука...
Коридор заполняет звон разбитого стекла. Я закрываю руками рот, заставляя себя молчать. Раздаётся вторая волна дребезга стекла, на этот раз ближе. Затем третья. До меня доходит — это тонированные стеклянные окна дверей кабинетов. Кто-то разбивает их по очереди.
— Чёрт.
Я опускаюсь на четвереньки, быстро забираясь под стол. Я не могу понять, что происходит. Несколько мгновений назад я читала письмо, ошеломлённая грубостью и хладнокровием своего бывшего мужа, а теперь, из ниоткуда, кажется, будто кто-то крадётся по музею с оружием в руках. Голос, который я слышала только что, зовущий на помощь, не казался голосом человека в беде; он звучал как голос кого-то погружённого в очень интересную игру в кошки-мышки. Он звучал издевательски и зловеще. Каждый мой инстинкт побуждал меня спрятаться от владельца этого голоса.
— Брось, милая. Я знаю, что ты здесь. Женщина за стойкой сказала, что ты единственная хлопотунья в здании. Ты мне всё портишь, — шипит голос. С выгодной позиции под столом я вижу кусочек панели из матового стекла в двери; я пытаюсь не кричать, когда на другой стороне останавливается высокая, тёмная фигура.
— Доктор С. Коннор, — произносит голос. — Почему-то я уверен, что ты как раз тот человек, которого я ищу.
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я пытаюсь думать, пытаюсь просканировать свой мозг, вспомнить, что у меня стоит на столе. Какое-нибудь оружие? Что-нибудь, чем можно защититься? Нет. Там ничего нет. И в моих ящиках ничего нет. Год назад Али купила мне крохотный перцовый болончик, чтобы прицепить на ключи, но он звенел и раздражал, так что я сняла его с кольца. Комнату заполняет звук разбивающегося стекла, и появляется рука в перчатке, тянущаяся через образовавшуюся дыру в стене, ища дверную ручку. Я не могу остановить ошеломлённый крик, который вырывается у меня изо рта. Дверь даже не заперта. В смысле, зачем мне запирать её в таком месте, как музей? Это должно быть безопасное место. Оно должно быть под охраной двадцать четыре часа в сутки. Дверь распахивается, и в поле моего зрения появляется пара пыльных коричневых ботинок. На правом ботинке шнурки коричневые, что меня удивляет, учитывая, что левый зашнурован чёрными.
— Доктор С., мне нужно мгновение вашего времени, — говорит голос. — Вы можете мне помочь, или мне придётся заставить вас предложить мне свою помощь?
Мне не нравится тон голоса этого мужчины. Я крайне напугана. Каким к чёрту образом я выберусь из этого? Моя сумочка лежит на полу рядом со мной, возможно, упала, когда я вскочила, чтобы спрятаться под столом. Мои вещи разбросаны по всему полу — помада, расчёска, зеркало, блокнот, серебряная ручка, которую купил мне отец, когда я закончила колледж. Мой телефон тоже лежит на расстоянии вытянутой руки. Я хватаю его, как раз когда мужчина заходит в кабинет, еле слышно рыча.
— Тупая дура, — рявкает он. — Ты правда думаешь, что я не знаю, где ты? Вставай, сучка. Сейчас же вставай, пока я не подошёл и сам не поднял тебя на ноги.
Медленно, болезненно медленно я вылезаю из-под стола. Моё сердце стучит во всём теле, пульс неровный и сбивчивый. Только раз в жизни я была напугана сильнее, чем сейчас. Такой ужас я испытывала только в ту краткую секунду перед тем, как моя машина ударилась о воду столько лет назад, и чувствовать это снова было ошеломляюще. Я не могу реагировать должным образом. Я не могу мыслить трезво. Я могу только подняться на ноги и поднять руки в воздух.
